-- Камилла была даже встревожена, продолжала она,-- доброе дитя настаивало на томъ, чтобы сейчасъ-же послать за вами, потому что профессоръ Шпиттеръ совершенно неизвинительно оставилъ всѣхъ своихъ бѣдныхъ больныхъ. Говоря откровенно, любезный докторъ, вы были? бы для меня немножко молоды, если бы добрый Венкгеймъ не поручился за васъ и за ваши знанія въ наукѣ. А впрочемъ, Камилла моя здорова и чувствуетъ себя также хорошо, какъ рыба въ водѣ; что-же касается меня, то мы ужъ между собой поладимъ. Ну, какъ вы находите состояніе моего здоровья?...
Докторъ Дюрингъ пощупалъ у ней пульсъ; разстройство произошло просто отъ вліянія, жаркаго весенняго солнца, къ которому нужно привыкать такъ же постепенно, какъ и при началѣ зимы къ холоду. Онъ ей предписалъ спокойствіе, пару холодныхъ компресовъ, и обѣщалъ снова навѣстить.
Всѣ движенія доктора были какъ то медленны, говорилъ онъ все это не торопясь, весьма обстоятельно, и позволилъ даже себѣ, уже поднявшись съ кресла, втянуться въ разговоръ съ госпожей Пальмеръ. Разговаривая съ ней, докторъ, кажется, слушалъ ее только глазами и въ то же время старался изощрить свой слухъ, чтобы уловить серебряный звукъ ея голоса или услышать шелестъ ея платья въ сосѣдней комнатѣ или въ корридорѣ. Но все было тщетно! Въ квартирѣ г-жи Пальмеръ царило почти гробовое безмолвіе, нигдѣ и ничто не шевелилось -- и, повидимому, не было ни кого, ктобы пожелалъ поболтать съ нимъ; а такъ какъ мать Камиллы, казалось, утомилась отъ болтовни, то докторъ Дюрингъ, наконецъ, взялъ шляпу и отправился по пустому корридору къ параднымъ дверямъ. Снова появилась хорошенькая служанка чтобы выпустить его, сдѣлавъ при этомъ ему любезный книксенъ.
Солнце обливало своими жгучими лучами и мостовую, и стѣны домовъ, и панель, а тамъ... въ изящной гостинной, съ дверью, отвореною въ садикъ, навѣрно теперь такъ свѣжо, прохладно и, можетъ бытъ, она дремлетъ тамъ, все еще утомленная вчерашнимъ спектаклемъ... Но, по правдѣ сказать, Камилла не очень-то, какъ видно, заботится о больной, иначе она явилась-бы, чтобы узнать отъ него о состояніи здоровья своей матери... Эти глубоко его огорчило, но тутъ докторъ снова былъ выхваченъ изъ области грезъ громкимъ стукомъ проѣзжающаго экипажа. Онъ поднялъ глаза и увидѣлъ хорошенькую каретку, славную лошадь. Экипажъ вдругъ остановился и какъ разъ подлѣ него -- и онъ узналъ ту, о которой такъ сладко сейчасъ мечталъ. Она ласково смотрѣла на него и слегка манила его, приглашая подойдти поближе,-- а затѣмъ онъ, восхищенный, услышалъ чудный ея голосъ, говорившій волшебныя для него слова: "Не можетъ-ли онъ вернуться вмѣстѣ съ нею и пробыть у нихъ еще нѣсколько минутъ, чтобы тамъ сказать ей, въ какомъ положеніи находится больная"?...
Могъ-ли онъ не исполнить этой просьбы?... заставилъ-ли онъ упрашивать себя сѣсть съ ней въ ея каретку, въ которой такъ было тѣсно, что близкое соприкосновеніе становилось неизбѣжнымъ, не смотря на то, что она безъ всякой жалости принялась мять свое легкое, тонкое кисейное платье, чтобы въ экипажѣ было попросторнѣе?...
-- И такъ, опаснаго ничего нѣтъ? спросила она съ сіяющими глазками, выслушавъ подробный и преисполненный всякой медицинской премудрости отчетъ доктора, и затѣмъ воскликнула:-- какъ это меня радуетъ! Послушайте, если вы хотите быть любезнымъ, то останьтесь еще на четверть часа у меня, чтобы я могла продлить эту радость?... Впрочемъ, зачѣмъ мнѣ просить объ этомъ?...
Слова эти фрейлейнъ Камилла проговорила нарочно больнымъ, страдальческимъ голосомъ, причемъ длинная рѣсницы ея опустились:-- Вѣдь я могу требовать-этого отъ моего доктора, продолжала она, -- требовать, потому что отъ сегодняшней жары и послѣ утомительной репетиціи я чувствую себя... я почувствовала себя вдругъ очень нездоровой... Ахъ, пожалуста, пощупайте мой пульсъ и изслѣдуйте біеніе моего сердца!
Каретка остановилась, и когда хорошенькая служанка снова появилась въ дверяхъ и доложила потомъ фрейлейнъ Камиллѣ, что "госпожа спитъ",-- Камилла приложила указательный палецъ къ свѣжимъ розовымъ своимъ губкамъ, и взявъ доктора за руку, провела его по другой дорогѣ прямо въ роскошную, чудно-благоухающую гостиную, которая вся была въ тѣни.
Докторъ Дюрингъ и фрейленъ Камилла, оставаясь наединѣ другъ съ другомъ, разговорились и бесѣда ихъ продолжалась довольно долго. Она покоилась на диванѣ, онъ сидѣлъ въ креслахъ. Что касается самаго разговора, то по содержанію онъ былъ вовсе не важенъ; покрайней мѣрѣ фразы говорились обыденныя, простыя, но за то звукъ голоса и взгляды являлись краснорѣчивѣе словъ,-- и Камилла, повидимому, не безъ удовольствія замѣчала эти взгляды доктора и прислушивалась къ тону его рѣчи, потому что, когда молодой человѣкъ пожелалъ узнать, какой блестящій камешекъ вдѣланъ въ ея колечко -- она протянула ему обѣ свои изящныя ручки. Докторъ не только сейчасъ же схватилъ эти ручки, чтобы тщательно разсмотрѣть колечко и камешекъ, но и сталъ еще подносить то одну, то другую къ своимъ губамъ. Такого рода вольность, конечно, испугала немножко Камиллу, но испугъ этотъ былъ радостнаго свойства, такъ что выраженіе этого чувства даже озарило прелестныя черты ея лица.
Ахъ, вѣдь кругомъ такъ было хорошо, цвѣты такъ благоухали!... Гдѣ-то по сосѣдству прозвенѣлъ колокольчикъ -- и звуки его, пролетѣвъ въ тихой гостиной по волнамъ аромата, казались даже нѣжными.