Но вотъ, неожиданно явилась въ дверяхъ хорошенькая горничная и доложила, что "госпожѣ кушать подано". Услышавъ это, докторъ Дюрингъ почти испуганно вынулъ свои часы и взглянулъ на нихъ, дабы убѣдиться въ томъ, что онъ просидѣлъ тутъ, болтая, цѣлыхъ два часа! Да, а между тѣмъ вѣдь ни о чемъ серіозномъ они не говорили... Однако, бесѣда эта была для него настолько важна, что, прощаясь, онъ не могъ оторвать отъ молодой дѣвушки своего открытаго, честнаго взгляда и потомъ сказалъ ей, что "время -- проведенное имъ здѣсь -- блаженное, незабвенное для него время и что все это чрезвычайно важно для него"!
Фрейлейнъ Камилла, по всей вѣроятности, думала почти тоже, потому что, послѣ ухода его, она съ минуту еще простояла на томъ же мѣстѣ, у дверей, склонивъ голову на руки,-- и потомъ, поднявъ глаза, прошептала:
-- Я не должна была-бы этого дѣлать! О, Боже мой, я не должна была-бы этого дѣлать!..
Но иныя мысли бродили въ головѣ доктора. Не смотря на палящій зной, онъ шелъ теперь по улицѣ такой легкой, свободной походкой, какъ будто его окрыляло ощущаемое имъ высокое чувство радости, даже блаженства; онъ глядѣлъ куда-то вверхъ и глядѣлъ съ такимъ восхищеніемъ, словно видѣлъ тамъ, въ лучезарномъ небѣ, образъ воплотившейся надежды, которая, кивая ему головой, говорила: "Ты будешь счастливъ"!
Что же, развѣ онъ не былъ уже счастливцемъ?... Онъ чувствовалъ себя несказанно счастливымъ; это было такое счастье, о которомъ онъ никогда и не думалъ, считая его невозможнымъ для смертнаго... Вѣдь онъ -- любилъ! Въ первый разъ онъ любилъ со всею страстью, со всѣмъ пыломъ чистой, безгрѣшной молодости. Она слегка только пожала ему руку -- и этого было довольно для него: онъ почувствовалъ, что и въ ея сердцѣ есть уже уголокъ для него, онъ подмѣтилъ это, взглянувъ на ея влажные блестящіе глазки.
И не смотря на то, что сердце его ликовало -- онъ становился все серіознѣе, даже уныніе начало овладѣвать имъ, когда онъ вспомнилъ объ отношеніяхъ своихъ къ Фанни. Однако, мысль о томъ, какимъ образомъ завязались эти отношенія, нѣсколько успокоила его: онъ могъ поднять правую руку и присягнуть, что никогда не говорилъ ей, Фанни, никакого такого слова, о которомъ она могла-бы напомнить ему съ упрекомъ. Но какъ все это такъ случилось -- онъ едвали могъ сообразить въ данную минуту, и ему скорѣе (что весьма понятно) сватовство его представлялось теперь какимъ-то невозможнымъ, даже невѣроятнымъ дѣломъ.
Докторъ, какъ честный человѣкъ, прежде всего долженъ былъ, разумѣется, попытаться разрѣшить задачу эту удовлетворительными образомъ, но -- какъ? этого онъ и самъ хорошенько но зналъ. И вотъ, чтобы покончить съ этимъ, отправился онъ, дня два спустя, въ домъ госпожи ІІІтраммеръ; волнуемый непріятными чувствами, вошелъ онъ туда и былъ встрѣченъ обѣими женщинами съ ледяною холодностью, что и приготовило его заранѣе къ серіозной сценѣ.
Началось съ того, что Фанни привѣтствовала жениха своего такою фразой: "Наконецъ-то г. докторъ соизволилъ снова показаться"! Потомъ послѣдовалъ короткій отвѣтъ доктора, что "у него были на то причины, которыя скрывать онъ вовсе не желаетъ отъ нихъ" и затѣмъ уже завязалась весьма жаркое, настоящее сраженіе, "словесный бой", или вѣрнѣе -- аттака, потому что громы раздавались только со стороны мамаши и дочки. Изъ этой аттаки докторъ достаточно хорошо узналъ всю суть дѣла: тутъ были непонятныя ссылки на eau de Cypre, всяческія подозрѣнія и весьма ясное указаніе на Фюрстенштрассе -- No 14...
Въ заключеніе, Фанни объявила доктору съ натянутымъ высокомѣріемъ, что "дочь ея матери" слишкомъ горда, чтобы желать оставаться съ нимъ въ тѣхъ отношеніяхъ, которыя онъ, благодаря своему поразительному невниманію, самъ намѣревался разорвать.
Можетъ быть, это была только простая военная тревога? Не были-ли на самомъ дѣлѣ всѣ эти выстрѣлы холостыми?.. Какъ-бы то ни было, но вообще опасно бросать на вѣтеръ подобные боевые заряды, если стрѣляющій не увѣренъ въ мѣткости своей стрѣльбы или если на щитѣ уже нѣтъ видимой цѣли: кружка, въ который снарядъ могъ бы ударить. А вѣдь такъ дѣйствительно и было въ данномъ случаѣ: когда докторъ Дюрингъ могъ, наконецъ, заговорить, то, увы! онъ отдѣлывался только словами, одними словами, разумѣется, преисполненными чувства благодарности, искренности.... Но что-же толку-то въ этихъ прекрасныхъ изліяніяхъ въ подобную минуту? Какая польза отъ нихъ стрѣлявшимъ?..