Вотъ и вечеръ... Какой теплый весенній воздухъ! Какое чудное лунное сіяніе, какъ цвѣты благоухаютъ!... Но что ему до всего этого?.. Всѣ эти прелести, которыя онъ еще недавно привѣтствовалъ съ такимъ восторгомъ, какъ будто видѣлъ ихъ въ первый разъ, -- приняли совершенно другой видъ: воздухъ казался ему жгучимъ, сухимъ, луна потускнѣвшею, цвѣты поблекшими...
На другой день, когда онъ отправился въ квартиру г-жи Пальмеръ (докторъ продолжалъ лечить почтенную даму), то время для этого визита было назначено имъ такое, когда онъ навѣрно зналъ, что прелестной пѣвицы не могло быть дома. Онъ просто боялся снова увидѣть ея чудные, опасные, лукаво-загадочные глаза, страшился также и объясненія съ нею; а это объясненіе было-бы неизбѣжно, если-бы онъ встрѣтился съ фрейлейнъ Камиллой, потому что, какъ ни твердо порѣшилъ докторъ не выходить болѣе изъ роли простаго гостя, вѣжливаго кавалера, онъ однако предчувствовалъ, что въ присутствіи ея у него силъ не хватитъ выдержать до конца такую роль. Да, не хватитъ силъ по крайней мѣрѣ теперь; ну, а потомъ, можетъ быть, онъ и справится съ собой, только потомъ... позже...
Спустя нѣсколько дней, онъ опять навѣстилъ утромъ госпожу Пальмеръ,-- и когда, послѣ визита, проходилъ, какъ и всегда, одинъ, безъ провожатаго, по корридору къ парадной двери, его остановила вышедшая навстрѣчу хорошенькая горничная и просила "быть настолько добрымъ, чтобы зайти на нѣсколько минутъ въ гостиную, къ молодой госпожѣ, потому что она не совсѣмъ здорова, не поѣхала на репетицію въ театръ и желаетъ поговорить съ докторомъ".
Дѣлать было нечего, отъ такого приглашенія отказаться нельзя, и докторъ отправился, съ равнодушнымъ, спокойнымъ видомъ (а сердце билось!), въ извѣстную уже намъ гостиную, съ дверью отворенною въ садъ. Горничная впустила его туда и онъ, войдя, сейчасъ-же увидѣлъ Камиллу: она стояла, но, при появленіи его, быстро повернулась и пошла къ нему на встрѣчу, любезно-радушно привѣтствуя доктора.
Кто, скажите, не бывалъ въ подобномъ положеніи, въ положеніи Дюринга въ настоящую минуту?.. Онъ снова видѣлъ передъ собой любимую женщину во всемъ сіяньи красоты, свѣжести, молодости... Существо любимое нами -- всегда для насъ мило и дорого, не смотря на то что мы проводили изъ-за него и дни, и ночи въ мучительныхъ думахъ, все мечтая о немъ; оно не сдѣлалось для насъ менѣе дорогимъ оттого, что мы обращались къ нему съ длинными монологами,-- оттого, что ставя его передъ собой, осыпали его вопросами, чтобы въ концѣ концовъ получить на эти вопросы удовлетворительные отвѣты, которые повергали насъ, наконецъ, къ ногамъ горячо-любимаго существа или бросали въ распростертыя его объятія!.. Все это, конечно, происходитъ только въ нашемъ воображеніи; это -- грезы, не болѣе, потому что въ дѣйствительности, находясь въ подобныхъ обстоятельствахъ, мы являемся гораздо сдержаннѣе,-- а если улыбка при этомъ и играетъ на нашихъ губахъ, то улыбаемся мы тутъ какъ-то тихо, страдальчески, съ оттѣнкомъ горечи, можетъ быть даже сожалѣемъ, что сдѣлались жертвой заблужденія, стараемся увѣрить, что для той и другой стороны все это пройдетъ безслѣдно, забудется, или-же просто отшучиваемся какъ нибудь, по шутка наша печальна -- мы смѣемся, да, по сердце въ то же время обливается кровью!...
Также точно попытался повернуть все дѣло и докторъ Дюрингъ, которому въ этомъ отношеніи благопріятствовала еще роль его, какъ врача. Разговаривая съ Камиллой, онъ то и дѣло сворачивалъ съ дороги, т. е. заговаривалъ о состояніи здоровья ея "дорогой мама", раза два взглянулъ на часы и наконецъ отдалъ тотъ мягкій поклонъ, послѣ котораго съ нами обыкновенно прощаются и отпускаютъ насъ.
Но попытка его не удалась. Если-бы даже прелестная молодая дѣвушка прямо сказала ему: "Прощайте, г. докторъ", то сильная боль сердца отуманила-бы, можетъ быть, его зрѣніе, потому что онъ подмѣтилъ, увидѣлъ и по глазамъ, и по нечаянно вылетѣвшимъ вздохамъ изъ груди и по нервическому подергиванію ея губъ, что въ душѣ молодой дѣвушки забушевало какое-то чувство, что она силилась овладѣть собой и, наконецъ, все-таки не выдержала, потому что вдругъ протянула ему обѣ руки... И когда онъ тихо подалъ ей свою правую руку, то почувствовалъ, какъ тонкіе пальчики крѣпко охватили ее, причемъ губы Камиллы какъ-то болѣзненно дрогнули и она почти шопотомъ, прерывающимся голосомъ, проговорила: "Простите меня, господинъ докторъ! Простите"!...
Обратившись съ этими словами къ доктору, Камилла такимъ образомъ, прямо созналась въ томъ, что какъ она, такъ и Венкгеймъ поиграли съ нимъ; а потому Дюрингъ разомъ ощутилъ въ себѣ достаточно силы и храбрости, чтобы устоять противъ обаянія ея чудныхъ глазъ, очаровательныхъ звуковъ прелестнаго голоса, словомъ -- устоять противъ этой женщины, этого совершеннаго существа, преисполненнаго гармоніи, которое онъ уже любилъ несказанно, а теперь... любилъ еще больше!..
И вотъ, онъ гордо выпрямился и проговорилъ любезнымъ, но холоднымъ тономъ, освобождая тихо свою правую руку:
-- Почему же мнѣ и не простить вамъ эту маленькую, невинную игру со мной? Вы часа на два развлеклись, мнѣ-же это вреда не причинило, потому что я, разумѣется, сейчасъ-же увидѣлъ, что все это было не больше какъ игра... Да и какъ же я могъ иначе къ этому отнестись, зная, что передо мною -- вы, невѣста друга моего?..