И вотъ, отправился онъ по темнымъ улицамъ къ знакомому дому,-- по тѣмъ же улицамъ, по которымъ онъ, нѣсколько дней тому назадъ, шелъ, ощущая полнѣйшее счастье, когда душа его ликовала, когда передъ нимъ мелькали свѣтлыя, блестящія картины, какъ тѣ солнечные лучи, которые обливали тогда все, что окружало его... А теперь -- печаль наполняла его сердце, душа была мрачна, какъ темное, облачное небо, висѣвшее надъ его головой.
Да, если такъ еще недавно онъ надѣялся, стремился съ чувствомъ невыразимаго блаженства, очутиться въ очаровательной гостиной, изъ которой былъ видѣнъ садъ, то теперь онъ просто боялся этой комнаты и съ ужасомъ думалъ о томъ, что долженъ будетъ войти въ нее... Увы, и нельзя ему было избѣжать этого, потому что сейчасъ-же, какъ только вошелъ онъ въ домъ, хорошенькая горничная попросила его самымъ ласковымъ голосомъ подождать немножко... въ гостиной! Да, подождать въ гостиной молодой госпожи, покамѣсть не будетъ доложено о его приходѣ больной.
Дѣлать нечего -- вошелъ докторъ въ гостиную, причемъ сердце его болѣзненно сжалось... Ощущеніе это было вполнѣ естественно, законно, а потому мы и сочли долгомъ не скрывать этого отъ благосклоннаго читателя, но... скромность не позволяетъ намъ передать здѣсь обстоятельно и подробно тотъ разговоръ, который затѣмъ произошелъ и имѣлъ такое рѣшительное вліяніе относительно серіознаго, къ сожалѣнію, окончанія этой маленькой исторіи.
* * *
По выходѣ изъ дома, стоящаго въ Фюрстенштрассе, докторъ, какъ кажется, вполнѣ разъяснилъ себѣ все, что хотѣлось ему разъяснить насчетъ своего положенія. Если-бы можно было взглянуть на его лицо (а этому мѣшала ночная темнота), то мы увидѣли бы на немъ то спокойствіе, которое обыкновенно замѣчается на лицѣ передъ тѣмъ, какъ мы, принявъ какое либо серіозное рѣшеніе, намѣреваемся привести его въ исполненіе. Но, да не думаетъ читатель, что въ глазахъ Дюринга выражалась, напримѣръ, печальная безнадежность,-- совсѣмъ напротивъ! Мы даже готовы увѣрить васъ, что докторъ, идя серіознымъ шагомъ, не переставалъ ощущать спокойствіе духа, и спокойствіе это было благодѣтельнаго свойства.
Разъ только, во время пути, остановился онъ въ раздумьи и, постоявъ съ секунду и сообразивъ что-то, свернулъ съ своей дороги, пробормотавъ: "А можетъ быть онъ ужъ возвратился и я застану его дома, ну и поговорю окончательно, чтобы и съ нимъ разъ навсегда разсчитаться"?..
На этотъ разъ, покрайней мѣрѣ, счастье ему поблагопріятствовало, потому что когда докторъ дошелъ до жилища барона Венкгейма, то увидѣлъ у подъѣзда дома экипажъ своего друга. Свѣчи въ фонаряхъ экипажа еще горѣли, и онъ узналъ тутъ отъ лакея, таскавшаго въ домъ различныя дорожныя вещи, ящики и коробки всякаго калибра, что самъ баронъ только-что пріѣхалъ съ желѣзной дороги.
Бываютъ въ жизни такого рода обстоятельства, что, являясь къ какому нибудь лицу, мы считаемъ излишнимъ приказать камердинеру доложить о своемъ приходѣ,-- а входимъ прямо, безъ всякаго доклада, причемъ привѣтствуемъ хозяина молча, однимъ кивкомъ головы, или произносимъ коротенькую фразу, вродѣ напримѣръ: "съ добрымъ вечеромъ"! Такъ точно поступилъ и докторъ Дюрингъ, войдя въ гостиную своего друга. Баронъ въ это время былъ въ спальнѣ своей и, какъ кажется, умывался тамъ, потому что оттуда слышался плескъ воды. Узнавъ по голосу своего друга, Венкгеймъ крикнулъ изъ сосѣдней комнаты:
-- А, это ты, Отто! Ну, что, вѣдь ничего такого не случилось, а?.. Камилла... Фрейленъ Пальмеръ, хотѣлъ я сказать, надѣюсь здорова, и мама ея также?..
-- Обѣ здоровы.