-- Да, объ этой исторіи доходили до меня очень-занимательные слухи, продолжалъ герцогъ:-- я семь лѣтъ ждалъ объясненія отъ васъ, Штейнфельдъ, вы не можете отказать въ немъ. Видите, какъ вы наказываетесь за свою скрытность: еслибъ разсказали тогда мнѣ, одному, не были бы теперь принуждены разсказывать цѣлому обществу.
-- О, тогда никакая сила не заставила бы меня говорить! задумчиво сказалъ Штейнфельдъ: -- но теперь это дѣло прошлое...
-- Не мучь насъ, Штейнфельдъ: мы здѣсь всѣ свои люди, можешь оставить свою скрытность.
-- Пожалуй, сказалъ Штейнфельдъ, вздохнувъ.-- Вы знаете, семь лѣтъ назадъ, я поѣхалъ съ герцогомъ путешествовать, и мы доѣхали до Вецлара, гдѣ вздумали прожить нѣсколько времени. На другой день по пріѣздѣ, мы были въ театрѣ, въ бельэтажѣ. Я замѣтилъ въ партерѣ дѣвушку необыкновенной красоты: ея нѣжныя черты лица, дивные русые волосы и голубые глаза чрезвычайно заняли меня. Признаюсь, я гораздо-больше смотрѣлъ въ партеръ, нежели на сцену...
-- Ну, да, я тогда же замѣтилъ это, сказалъ герцогъ: -- и ужь впередъ зналъ, что начинается романъ.
-- О, какъ дивно-хороша была она! Я спрашивалъ о ней въ антрактѣ своихъ вецларскихъ знакомыхъ: никто не зналъ ея. Она замѣтила, что я не свожу съ нея глазъ, и также нѣсколько разъ поднимала на меня свой упоительный взглядъ. У меня кружилась голова, когда глаза наши встрѣчались. По окончаніи спектакля я дожидался ея на крыльцѣ; она прошла мимо меня съ женщиной пожилыхъ лѣтъ; онѣ сѣли въ наемную коляску. Я велѣлъ своему человѣку во что бы ни стало узнать, гдѣ онѣ живутъ...
-- Да, легкомысленный юноша, вы ушли изъ ложи, бросивъ меня одного -- помню, сказалъ герцогъ.
-- Мой ловкій Жакъ сѣлъ на запятки ихъ экипажа; они поѣхали въ одно изъ отдаленныхъ предмѣстій. Выходя изъ экипажа, старуха замѣтила непрошеннаго спутника и прочитала ему очень-назидательную рѣчь. Слушая наставленія, онъ замѣтилъ фасадъ дома и на другой день поутру разузналъ, что старуха -- вдова Цинкейзенъ, а дѣвушка -- ея дочь, и что онѣ пріѣхали въ Вецларъ всего только два мѣсяца, откуда -- никто не зналъ. Выслушавъ донесеніе, тотчасъ же усѣлся я за письменный столъ и сочинилъ письмо такого содержанія, что я въ отчаяніи отъ неловкаго положенія, въ которое поставилъ меня Жакъ передъ г-жею Цинкейзенъ, и что я покорнѣйше прошу позволенія лично выразить мое сожалѣніе объ этомъ непріятномъ случаѣ и проч. и проч...
-- Недурно! сказалъ майоръ:-- видно опытнаго человѣка.
-- Да, это было довольно-смѣло, отчасти даже дерзко. Но успѣхъ оправдываетъ все: г-жа Цинкейзенъ отвѣчала, что готова принять меня. Я отправился, старуха припала меня одна. Я извинялся тѣмъ, что дочь ея произвела на меня слишкомъ-сильное впечатлѣніе. Она улыбнулась очень-благосклонно. Надобно вамъ замѣтить, что слухи, собранные Жакомъ, были несовсѣмъ благопріятны для старухи. Дочь, напротивъ, сосѣди называли идеаломъ чистоты и доброты. То и другое, по моимъ замѣчаніямъ, оказалось справедливо. Я выпросилъ позволеніе продолжать свои визиты. Старуха согласилась. Я попросилъ позволенія лично извиниться передъ ея дочерью въ безпокойствѣ, которое могла пробудить въ ней неловкость моего человѣка. Она согласилась и позвала дочь. Я былъ очарованъ ею. Дочь ни мало не походила на мать, истую мѣщанку, безъ всякаго воспитанія и образованія, между-тѣмъ, какъ Элиза была превосходно образована. Мнѣ казалось, что она англичанка: по-крайней-мѣрѣ въ типѣ красоты ея было что-то англійское. Да, теперь я увѣренъ, что старуха не была ея матерью.