Глаза всѣхъ были неподвижно устремлены къ столу, за которымъ, опершись на спинку кресла, стоялъ молодой, стройный человѣкъ довольно-высокаго роста; его гибкіе, мускулистые члены изобличали чрезвычайную физическую силу; онъ былъ въ охотничьемъ костюмѣ и его сапоги съ длинными шпорами, забрызганные грязью, показывали, что онъ прискакалъ сюда верхомъ и издалека. За поясомъ у него висѣлъ кинжалъ въ богатой оправѣ. Лицо этого человѣка было правильно и пріятно, но смугло, какъ у цыгана, длинные волосы черны, какъ смоль, и странную противоположность этому составляли его голубые глаза. Одна рука его, какъ мы сказали, опиралась на спинку кресла, другая играла рукояткою кинжала.
-- Я не люблю осуждать, не выслушавъ оправданья. Говори же, что можешь сказать въ извиненіе себѣ? Или пусть говоритъ каждый изъ васъ, кто можетъ чѣмъ-нибудь извинить его, произнесъ онъ своимъ звучнымъ и пріятнымъ голосомъ.
Лакей сдѣлалъ только нѣсколько движеній челюстями, какъ-бы давился словами или икалъ, и робко озирался на окружавшихъ, которые отворачивались отъ него.
-- Говори же самъ, если не хотятъ другіе.
-- Что я могу сказать? произнесъ, наконецъ, жалкимъ голосомъ лакей: -- если я виноватъ въ смерти старика, который не мѣшалъ намъ, то накажите, но пожалѣйте меня хоть сколько-нибудь.
-- Если ты хочешь пощады, сказалъ молодой человѣкъ: -- такъ будь же прямодушенъ; какъ ты ни подлъ, я пощажу тебя, если ты сознаешься въ томъ, чѣмъ еще провинился передъ нами.
-- Чѣмъ же я провинился еще? Лопни мои глаза, провались я на мѣстѣ, если я чѣмъ виноватъ передъ вами.
-- Не лги, говори все, въ чемъ виноватъ, или тебѣ будетъ дурно, повторилъ строгимъ голосомъ молодой человѣкъ.
-- Чего вы отъ меня требуете? Я ничего не знаю.
-- Ничего не знаешь?