-- Кто я -- вамъ нѣтъ нужды знать; довольно того, что я люблю смотрѣть на человѣческія глупости. Ну, бросайтесь же скорѣе!
-- Уйдите отсюда, наглецъ! Вы издѣваетесь надъ несчастіемъ.
-- Не надъ несчастіемъ, а надъ глупостью. Скажите, что вамъ за охота топиться?
-- Вѣрно, у меня есть причины быть недовольну жизнью, если я рѣшился разстаться съ нею.
-- Очень можетъ-быть; но бросаться въ канаву все-таки глупо. И вотъ вамъ доказательство, что вы сами понимаете, какъ это глупо: вѣдь я васъ не держу, а при мнѣ вы не хотите топиться, значитъ, вы сами стыдитесь своего намѣренія. Предупреждаю же васъ, что не уйду отсюда, пока не уйдете вы; предупреждаю также, что буду слѣдить за вами. Идите же, вы видите, что теперь топиться вамъ неудобно на моихъ глазахъ.
Въ голосѣ этого незнакомца была такая холодная повелительность, его глаза такъ неподвижно устремлены были на бѣднаго, разстроеннаго самоубійцу, что онъ совершенно упалъ духомъ, не находилъ въ себѣ силы противиться ему и уныло пошелъ по улицѣ, ведущей отъ канала въ центръ города.
VI.
Вечеръ наканунѣ Рождества.
Комната почтенной вдовы Вундель едва-едва освѣщена тусклымъ огаркомъ тоненькой свѣчи; въ комнатѣ холодно: печь была не топлена весь день; столъ покрытъ грубою и ветхою скатертью; вмѣсто обыкновеннаго сытнаго ужина, стоитъ на немъ только полуразбитая миса съ варенымъ картофелемъ. Что это значитъ? Уже-ли почтенная вдова терпитъ горькую нужду? Нѣтъ; вслушаемся въ ея разговоръ съ дочерью: онъ разсѣетъ столь прискорбное предположеніе.
-- Ну, Эмилія, говоритъ она старшей дочери:-- клади поскорѣе дрова въ печь, сбрось эти лохмотья и гадкій картофель: довольно мы намерзлись, довольно насидѣлись съ кислымъ лицомъ для стараго дурака, теперь можно будетъ и покутить! Да, надобно поскорѣе накрывать на столъ: старуха Беккеръ, вѣрно, сейчасъ прійдетъ и надобно поужинать съ нею, пока не воротилась твоя глупая сестрица, при которой мы всѣ связаны. А впрочемъ, спасибо старому дураку: вѣдь четыре гульдена на полу не поднимешь.