Не я одинъ убиваю время въ раздвоенномъ состояніи, достойномъ слезъ и смѣха. Легіоны мнѣ подобныхъ живутъ не такъ, какъ имъ хочется, или отъ невозможности жить по желанію, или отъ ложнаго, забавнаго страха употребить средства возможныя, смотря на нихъ глазами запретительной системы. Въ первомъ случаѣ, оправдываетъ ихъ сама невозможность; но чѣмъ оправдаться во второмъ? Мы и такъ мало живемъ; и такъ у насъ несоразмѣрны средства для удовольствій съ самими удовольствіями; цѣлая жизнь наша проходитъ въ заготовленіи способовъ для жизни хорошей... и такъ довольно всякихъ невзгодъ: зачѣмъ же злое бремя неизбѣжнаго увеличивать еще добровольными помѣхами, трудностями собственнаго издѣлія, за которыя никто не скажетъ намъ спасибо?.. Наша обязанность -- помогать искренно развитію природы. Когда умъ отказывается отъ прежнихъ мыслей, сознавая ихъ односторонность или ложность, тогда всякій видитъ въ этомъ отреченіи прогрессъ мыслящей способности. Отъ-чего же подобное событіе въ области сердца называется, патомъ же языкѣ, неуспѣхомъ, а измѣной? Отъ-чего на новую игру чувствъ, возбужденную новымъ предметомъ, мы смотримъ какъ на уголовное преступленіе? Развѣ чувство не имѣетъ своего неотъемлемаго развитія, своей неотъемлемой власти? Какъ мы странны въ своихъ понятіяхъ о вѣрности чувства, въ своихъ обязательствахъ прошедшему, въ своемъ поведеніи относительно себя-самихъ! Мы не умѣемъ безъ заблужденій воспользоваться своимъ правомъ, безъ ошибки покориться долгу: мы или раздвигаемъ ихъ незаконно, или незаконно ихъ стѣсняемъ.

Въ числѣ этихъ странныхъ я занималъ не послѣднее мѣсто. Я стоялъ въ срединѣ между прожитой степенью чувства и новымъ его влеченіемъ, свободно возникшимъ. Минувшее не страшило меня укоромъ, голосъ естественной совѣсти говорилъ въ мою пользу. Я разсуждалъ такъ: ты любишь Зенаиду, не спрашивай, какъ полюбилъ: довольно того, что любовь твоя искренни. Покорившись охотно увлекающему тебя движенію, ревностно принимайся за дѣло. Облеки жизнію силу внутренняго хотѣнія: исполни его. Препятствій нѣтъ: васъ раздѣляетъ нѣсколько шаговъ. Стоитъ только сказать одно слово, сдѣлать то, что ты хочешь и можешь сдѣлать... Что же мѣшаетъ?

Здѣсь глаза мои упали на письмо, полученное изъ деревни... Оно показалось мнѣ траурнымъ. Какое горе! Мнѣ нечего сказать противъ нея, но вѣдь мнѣ нечего сказать и противъ себя. Никто изъ насъ не виноватъ, мы оба правы, только съ разныхъ точекъ зрѣнія.

-- О чемъ задумались, любезный сосѣдъ?

-- Такъ, бездѣлица: я думалъ о себѣ.

-- Бросьте печальныя мысли. Мнѣ хочется васъ утѣшить. Легко утѣшать, когда мы сами веселы. Раздѣлите со мной радость.

-- Какую?

-- Вчера вечеромъ... такъ ужь совсѣмъ смерклось... я сидѣла съ матушкой. Матушка горевала объ Анетѣ, сестрѣ моей, отъ которой мы нѣсколько недѣль не получали никакого извѣстія. "Я боюсь, Зиночка" говорила она: "не случилось ли съ ней чего-нибудь: жива ли она? здорова ли? Гаврило-то Петровичъ началъ, сказываютъ, пить."

-- Кто это Гаврило Петровичъ?

-- Мужъ моей сестры: вѣдь я вамъ нѣсколько разъ ужь говорила. Какъ только матушка сказала это, Прасковья, наша кухарка, вошла и подала пакетъ. Отъ кого это?-- Отъ вашей сестрицы, прислалъ Гаврило Петровичъ. Мы распечатали, и что же? въ пакетѣ деньги, безъ всякой записки. Онъ вспомнилъ о насъ.