a anéanti mon espérance a rendu ma mémoire
immortelle.
Byron.
Ударъ былъ нанесенъ, отрава жизни разлилась на жизнь, жестокая язва осталась надолго, быть-можетъ навсегда. Положеніе мое было положеніе человѣка, страждущаго болью въ груди: до-тѣхъ-поръ онъ спокоенъ, пока не прійдется ему вздохнуть сильнѣе обыкновеннаго. Тогда онъ чувствуетъ, что страданіе еще живо, что боль не затихла. Такъ и я, при каждомъ стремленіи жизни (а что и жизнь безъ стремленіи?), чувствовалъ ѣдкую живучесть боли, томительное страданіе моей природы, которой отказало въ необходимомъ для нея удовлетвореніи, которая поражена въ лучшемъ, сильнѣйшемъ своемъ требованіи. Какъ баснословная эолова арфа издавала печальные стопы при малѣйшемъ дуновеніи вѣтра, такъ душа моя болѣзненно потрясалась при каждомъ движеніи чувства. Напрасно мечталъ я забыться въ новизнѣ семейнаго быта: посреди дружескихъ объятій моей жены подступала къ сердцу горечь. Внутренній голосъ твердилъ мнѣ: ты идешь не по своей дорогѣ. Этотъ голосъ былъ въ крови, вопіявшей на самоубійство. Ласки друга напоминали о тѣхъ ласкахъ, которыя законно мнѣ принадлежали, по которыхъ я лишился, не знаю для чего и за что. Каждый шагъ моей жизни служилъ укоризной: онъ былъ потерянъ для той жизни, которою надобно мнѣ было жить. Я, какъ воръ, укралъ у самого-себя собственное сокровище; какъ скупецъ, зарылъ его глубоко въ землю, безъ надежды возврата, сохранивъ только гибельную память о цѣнѣ сокровища. Вотъ она, суровая, благоразумная покорность общимъ положеніямъ! она принесла свои плоды: обязательство торжествовало побѣду, природа была отвержена, наказавъ того, кто дерзнулъ на это отчужденіе. Я страдалъ... не мысленно, не причудами фантазіи: я страдалъ всѣмъ существомъ моимъ, страдалъ плотью и духомъ.
Наконецъ, во что бы ни стало, надобно было излечиться отъ нестерпимой болѣзни. Я началъ искать противоядія. Мнѣ указали на философію, какъ на готовую помощницу: но что же общаго между философіей, которая постигаетъ природу, и природой, которая живетъ сама-по-себѣ, своею необходимою жизнію? философія признала только законность боли, слѣдствіе неестественныхъ путей. Потомъ предстало мнѣ служеніе общественной жизни со всѣмъ своимъ величіемъ и мелочностью; по ея тумъ и движеніе не заглушаютъ жизни внутренней, не скрываютъ изъ вида семейства, которое сохраняетъ свои права, какъ принадлежность человѣческой натуры. Я бросился въ разсѣяніе, посѣщалъ театры и собранія, слушалъ концерты, толпился на гуляньяхъ; но вездѣ слышалъ одинъ и тотъ же голосъ: все это хорошо, но это не все; гдѣ же другое, лучшее? Тогда, сознавъ необходимость своего несчастія, я пересталъ убѣгать отъ того, что внутри насъ, что бѣжитъ вмѣстѣ съ нами, что думаетъ и чувствуетъ съ нами, что живетъ нашею жизнію или, вѣрнѣе, чѣмъ мы живемъ. Названіе моему несчастію -- манкированная жизнь. Я выбралъ иностранное слово за неимѣніемъ русскаго, столь же точнаго. Впрочемъ, можно назвать его жизнью неисполненной. Мудрая природа требуетъ согласнаго дѣйствія всѣхъ жизненныхъ элементовъ, отправленія всѣхъ о ргановъ духа и сердца. Каждое дѣйствіе имѣетъ силу закона. Если не достаетъ хоть одного изъ нихъ, человѣкъ страдаетъ неполнотою бытія, которая необходима для бытія счастливаго. Его рана неисцѣльна, его печаль безутѣшна. И тогда только надѣйся онъ на возвращеніе спокойствія, когда разрушенное встанетъ и умершее оживетъ.
VIII.
Elle traînera la chaîne de ses jours avec cette
force désabusée, avec ce calme de la douleur
qui lui va si bien. L'adversité est bonne à qui
la porte ainsi.