Лида сидѣла за фортепьяно, сложивъ руки. Глаза ея были влажны: она плакала. Я хотѣлъ броситься къ ней съ утѣшеніемъ и любовью, но остановился и сказалъ:
-- Плачьте, Лида, плачьте; я не хочу осушать вашихъ слезъ. И для кого бы сталъ я объ этомъ стараться? Онъ не видитъ вашей горести: ему хорошо. Я вижу ее: мнѣ еще лучше. Видъ плачущей красоты есть также наслажденіе.
Лида не могла не улыбнуться заключенію моихъ словъ. Вы оба безжалостны, сказала она, отирая слезы:-- онъ по мѣсяцамъ не пишетъ, а вы по цѣлымъ недѣлямъ глазъ не показываете.
-- Опять онъ, какъ неизбѣжны! предметъ для сравненія! Завидная слава приходить на память по отношенію! Впрочемъ, въ настоящемъ случаѣ, лучше быть любимымъ относительно, нежели безусловно быть нелюбимымъ. Почему не разсуждать мнѣ такъ, вы любите его, онъ похожъ на меня, слѣдовательно, вы любите...
-- Ну, полноте сердиться! прервала меня Лида. Чтобъ утѣшить васъ, я, пожалуй, скажу вамъ его имя.
-- Нѣтъ, сказалъ я, сдѣлавъ рѣшительно движеніе къ двери: нѣтъ, теперь ужь поздно.
-- Какъ поздно?
-- Зачѣмъ мнѣ теперь его имя? Я не хочу знать имени счастливѣйшаго человѣка въ мірѣ: у меня будетъ однимъ врагомъ больше.
Лида хотѣла что-то возразить, но я заткнулъ себѣ уши, повторяй: не нужно мнѣ его имя, не хочу знать его имени!
-- Да переставьте же бѣсноваться, громко сказала Лида, схвативъ мою руку и топнувъ ногою.-- Я молчу, слышите ли? я молчу.