Я крѣпко прижалъ ее къ сердцу, и отправился къ Аннѣ Дмитріевнѣ, которой объявилъ о согласіи Лиды на мое предложеніе. Анна Дмитріевна бросилась обнимать меня, потомъ Лиду.-- Любезный другъ, сказала она, вы исполняете живѣйшее мое желаніе. Я съ перваго визита вашего замѣтила, что Лида вамъ нравится и, втайнѣ отъ васъ и Лиды, хлопотала о вашей взаимной любви, о вашемъ общемъ счастіи. Вы достойны быть счастливымъ, продолжала она, обращаясь ко мнѣ: но вы невнимательны къ устройству собственнаго счастія. Готовые на услуги другимъ, вы какъ-то забываете себя, думая, что впереди еще иного времени. Надобно было за васъ позаботиться о вашемъ будущемъ, которое уходитъ все дальше и дальше, отнимая каждый часъ надежды. Судьба на этотъ разъ была со мною заодно. Судьба -- великое дѣло, любезный другъ! Она такъ же легко даетъ вамъ прекрасную жену, какъ мнѣ дала почтеннаго мужа. Лида, люби его: онъ достоинъ любви... Въ другое время... при другихъ обстоятельствахъ... я не легко уступила бъ его тебѣ.
Здѣсь голосъ Анны Дмитріевны задрожалъ, на лицѣ выразилась сильная жалоба на свою участь, и слезы потекли изъ глазъ ея.
-- Что ты смотришь на меня съ такимъ недоумѣніемъ? продолжала она, взглянувъ на Лиду. Успокойся: я плачу о себѣ -- въ послѣдній разъ.
Я былъ глубоко тронутъ, и мысленно благословлялъ величіе женскаго героизма. Есть люди, которые всегда и вездѣ прикрываютъ шуткой нескончаемую боль отравленной жизни. Ихъ самоотверженіе остается для свѣта тайной, потому-что они приносятъ жертвы сквозь зримый міру см ѣ хъ и незримыя для міра слезы.
VII.
Свадебныя пѣсни тревожатъ меня, какъ тягостная разладица. Унылые напѣвы ихъ припоминаютъ стародавніе обычаи замужства, когда одна неволя женщины мѣнялась на другую. Онѣ были кстати, эти пѣсни, когда чернобровая красавица изъ запертыхъ свѣтлицъ отеческаго терема шла въ татарскій полонъ къ мужу. Но зачѣмъ онѣ теперь, въ наше время? Что сходнаго въ прошломъ и настоящемъ? Или былая участь женъ касается насъ, и въ пѣсняхъ старины мы слышимъ общее дѣло? По-крайней мѣрѣ, эти пѣсни безсмысленны для меня и Лиды: между мной и Лидой нѣтъ другихъ посредниковъ, кромѣ достоинства любви; которая управляетъ силой мужа, ограждаетъ слабость жены. Умолкните же вы, пѣвцы преданія и по преданію! или пойте для другихъ затверженныя слова, чуждыя моему сердцу? Пускай другіе находятъ въ нихъ а толкованіе своей жизни, и вдохновеніе для своихъ чувствъ: я чувствую не то, я живу иначе!
Но вотъ кончился торжественный обрядъ вѣнчанія. Разукрашенный домъ мой готовъ принять свою госпожу. Праздная толпа смотритъ въ окна на яркіе огни кенкетовъ. У воротъ крыльца толпится неугомонное любопытство. Музыканты ждутъ новобрачныхъ. Посажоные отецъ и мать встрѣтили насъ съ образомъ, хлѣбовъ солью. Потомъ Анна Дмитріевна, больше всѣхъ хлопотавшая, повела насъ въ гостиную, за большой круглый столъ, на диванъ. Но какъ только Ляда подошла къ дивану -- ей сдѣлалось дурно: она поблѣднѣла и упала ко мнѣ за руки. Я испугался, какъ робкій младенецъ. Гости засуетились около Лиды, которая, открывъ глаза, тихо сказала: мнѣ дурно и отправилась съ Анной Дмитріевной въ спальню. Родные начали успокоивать меня. Кой-какія старухи перешептывались въ углу, говоря, что это не къ добру. Я былъ самъ не свой, страшась за здоровье безцѣнной Лиды. Вскорѣ явилась Анна Дмитріевна.-- Ничего, говорила она его пройдетъ; Лида сейчасъ выйдетъ; вы знаете наши женскіе наряды и снуровки; при томъ же, обрядъ тянулся очень-долго; пѣвчіе пѣли протяжно, въ церкви была такая духота... я говорила, чтобъ не пускать всякаго бевь разбора... Но вотъ и Лида.
Лида вышла, улыбаясь, но все еще очень-блѣдная. Я взялъ ее за руку и поцаловалъ. Что съ тобой, Лида? за вѣрно нездорова?-- Ничего, отвѣчала она:-- теперь мнѣ лучше; я здорова.-- Музыка и угощеніе начались обычнымъ порядкомъ, но я видѣлъ, что слезы не сходили съ глазъ Лиды, чувствовалъ, что, при каждомъ моемъ поцалуѣ, рука ея дрожала.
VIII.
Съ того времени прошло нѣсколько мѣсяцевъ и Лида замѣтно измѣнилась. Знакомые дивились ея худобѣ и блѣдности. Меня грызъ червь тоски и сомнѣнія; во я не оскорбилъ ея ни одмммъ подозрительнымъ вопросомъ, ни однимъ ревнивымъ взглядомъ. Я только заботился о ея нездоровьѣ, участвовалъ сердцемъ въ ея перемѣнѣ, которую желалъ объяснить однимъ тѣлеснымъ разстройствомъ. Лида также была нѣжна и чувствительна по-прежнему. На всѣ мои опасенія, она ласково отвѣчала: я здорова, другъ мой; ты напрасно безпокоишься".