Особенность этой статьи состоитъ въ томъ, что она уклонилась отъ обычнаго критическаго пріема, извѣстнаго намъ по прежнимъ статьямъ. Она не хочетъ прибѣгать къ масштабу искусства; не исходитъ изъ общаго начала и раскрытіемъ его сущности не опредѣляетъ требованій отъ индивидуальнаго поэтическаго творенія. Теорія лирики остается въ сторонѣ, не берется за руководство въ приговорѣ о талантѣ Толстой и о значеніи ея произведеній, -- не берется потому, что эти произведенія возникли иначе и имѣютъ иной характеръ сравнительно съ другими того же рода. Поэтому, большая половина статьи занята сужденіями о предметахъ, которые естественно возбуждали вниманіе критика по своему близкому отношенію къ судьбѣ Сарры и къ ея поэтической дѣятельности, ставили очередные вопросы и требовали отвѣта.

Первый вопросъ касался различенія дѣятельности мужчины отъ дѣятельности женщины, при чемъ, само собою разумѣется, нельзя было обойти бывшихъ толковъ и споровъ объ эмансипаціи женщины. Катковъ находитъ безразсуднымъ запирать для женщины тѣ яла другія житейскія сферы. Притязаніе женщины на литературныя занятія и на извѣстность, ими доставляемую, тогда только можетъ быть осуждаемо, когда окажется, что дѣло дѣйствительно начинается и оканчивается только притязаніемъ. Въ противномъ случаѣ, ея участіе очень желательно, какъ видно изъ примѣровъ мистрисъ Джемсонъ, Беттины, Рахели, Жоржа Зандъ, заслужившихъ справедливую славу. Женщина должна пользоваться всѣми Божіими дарами, ей должны быть отверсты всѣ сокровища разума, всѣ благороднѣйшія наслажденія образованной жизни. Все человѣческое должно быть ей доступно. Послѣ всего сказаннаго объ эмансипаціи, какъ о вопросѣ вѣка, созрѣвшемъ по ходу исторіи, критикъ назначаетъ ей извѣстныя границы, отводитъ женской дѣятельности принадлежащую ей область. Эта область -- семейство: "Вотъ міръ женщины, вотъ сфера ея подвиговъ! Въ этомъ мірѣ высшее достоинство ея открывается въ любви дочери, въ любви невѣсты, въ любви жены, въ любви матери... Будучи создана для индивидуальной жизни, для жизни своею личностію, она не обязана выходить на общественную арену для поденнаго труда. Лучшее, полное возмездіе, которымъ она можетъ заплатить за даръ существованія, есть она сама, ея прекрасная, гармоническая личность... Истинно великая, геніальная женщина есть, по преимуществу, религіозное существо, натура глубоко-внутренняя"...

Вслѣдъ за изложеніемъ предварительныхъ разсужденій, занявшихъ, какъ мы замѣтили, просторное мѣсто, Катковъ выражаетъ свое мнѣніе о сочиненіяхъ Сарры. Но онъ, еще до критической статьи, далъ имъ краткую оцѣнку въ извѣщеніи о выходѣ перваго ихъ тома {"Отечеств. Записки", 1830 г., т. VI, Библіографическая хроника.}: "Это -- не какія-нибудь маленькія чувствованьица, дорогія и понятныя только для ея родственниковъ и знакомыхъ, но яркіе проблески души глубокой и сильной, не какія-нибудь плаксивыя изліянія дѣтской мечтательности и слабой, болѣзненной чувствительности, но дѣйствительныя, нормальныя стремленія 6огатой натуры проявить во-внѣ сокровища своего духа, глубоко сознававшаго свое родство съ общимъ духомъ жизни, глубоко понимавшаго святое достоинство жизни и ея обоятельную прелесть". Этотъ-то отзывъ, въ двоякой формѣ похвалы, отрицательной и положительной, развитъ подробно въ статьѣ, о которой идетъ рѣчь. Истинная точка зрѣнія для критика состоитъ въ раскрытія единства между личностью Сарры и ея поэтическою дѣятельностью: "говоря о ея стихотвореніяхъ, мы будемъ говорить объ ея личной жизни; говоря объ ея жизни, мы невольно будемъ говорить о ея стихотвореніяхъ. Она не потому геніальна, что она геніальный поэтъ, но потому геніальный поэтъ, что геніальная женщина. Содержаніе ея сочиненій было искреннѣйшимъ фактомъ жизни души ея. То, что заключается въ нихъ -- это она сама, сама Сарра; это -- прекрасная, свѣтлая, нѣжная, градіозная физіономія ея духа". Таковъ выводъ критики, которая, въ заключеніе, подкрѣпляетъ его выпиской нѣкоторыхъ стихотвореній въ прозаическомъ переводѣ.

Кромѣ вышеизложенныхъ четырехъ критическихъ отзывовъ, Каткову принадлежатъ еще многія рецензіи въ "Библіографической хроникѣ" тѣхъ же двухъ годовъ (1839 и 1840 гг.) "Отечественныхъ Записокъ" {Списокъ ихъ приложенъ въ концѣ статьи.}. Не смотря на ихъ краткость, онѣ свидѣтельствуютъ о сильномъ талантѣ, большой научной заправкѣ и рельефномъ слогѣ рецензента. Въ особенности сильно высказывается вліяніе на него нѣмецкой философіи (Гегеля). Каждое сужденіе его о той или другой книгѣ выражаетъ нѣчто новое, открываетъ какую-либо сторону предмета, на которую прежде или вовсе не обращали вниманія или обходили ее общими фразами.. Нападки на умъ, похвалы непосредственному, животному чувству, осужденіе современнаго вѣка за его будто бы матеріальное направленіе, короче, все то, что тогда обзывалось мракобѣсіемъ, или обскуратизмомъ, встрѣчали въ юномъ критикѣ мужественный отпоръ, заслуженное бичеваніе. Приведу два примѣра. Въ "Терапевтическомъ Журналѣ", за 1839 годъ, докторъ Зацѣпинъ печаталъ свое сочиненіе "О жизни", странное по содержанію и изложенію, какой-то уродливый мистико-философско-богословскій трактатъ, съ частыми выходками противъ ума. Катковъ, по этому случаю, пишетъ: "Къ чему эти нападки на то, что выше всякихъ нападокъ?.. Умъ? не есть ли умъ та божественная искра, которою человѣкъ отличенъ отъ животнаго, не есть ли то самое безконечное, которое организировалось въ конечной формѣ? Чувство? но чувство есть форма животной жизни: оно тогда только становится истинно-человѣческимъ, когда наполнено разумнымъ содержаніемъ". Та же мысль развивается обстоятельнѣе въ другомъ мѣстѣ слѣдующимъ образомъ:

"Все умъ виноватъ! Позвольте, господа, не торопитесь своими проклятіями: вѣдь это дѣло не шуточное. Зачѣмъ вы видите умъ только въ практической сторонѣ жизни, въ успѣхахъ промышленности, желѣзныхъ дорогахъ и паровыхъ машинахъ, словомъ, въ одной только внѣшней полезности? Вы говорите только о чувствѣ, только въ немъ видите откровеніе истины, а на умъ смотрите какъ на грѣхъ и заразу, -- но вѣдь вы этимъ профанируете самое чувство... Чувство есть тотъ же разумъ, но разумъ, такъ сказать, еще чувственный, заключающійся въ условіяхъ организма, не отрѣшившійся отъ владычества плоти, не ставшій духомъ въ духѣ. Оно требуетъ просвѣтленія, которое возможно только черезъ мысль, черезъ знаніе, словомъ черезъ умъ. Тѣ, которые нападаютъ на умъ, обыкновенно почитаютъ истинность и благость неотъемлемою принадлежностію чувства, и думаютъ, что чувство никогда не ошибается и не заблуждается. Грубое заблужденіе, которое изъ разума дѣлаетъ инстинктъ, а изъ людей -- животныхъ! Чувство есть ощущеніе, а ощущенія бываютъ и благія и злыя, и истинныя и ложныя, какъ и мысли. Изъ одного и того же сердца исходитъ и доброе, и злое. Когда человѣкъ прощаетъ своему врагу -- онъ дѣйствуетъ по внушенію сердца; когда человѣкъ убиваетъ своего врага -- онъ дѣйствуетъ опять по внушенію того же самаго сердца. Слѣдовательно, сердце требуетъ нравственнаго воспитанія, духовнаго развитія, которое возможно только при посредствѣ разума. Предоставленное самому себѣ и чуждающееся разумности, чувство и гаснетъ, и колобродитъ, и бываетъ даже источникомъ преступленія и злодѣйства. Испанцы, во имя Вѣчной Любви, страдающей и умирающей за ея же мучителей, перерѣзали цѣлыя племена и обагрили кровію цѣлую часть свѣта. И это они сдѣлали будто бы по религіозному чувству, такъ же какъ и основали инквизицію для того, чтобы на кострахъ жечь еретиковъ, т. е. людей, признающихъ, кромѣ чувства, еще и разумъ".

Другой примѣръ даетъ рецензія книги: "Обѣдъ, какихъ не бывало, сочиненіе Ѳ. Глинки". Въ 1839 году въ Москвѣ открылись столы для бѣдныхъ, устроенные нѣкоторыми благотворителями. По билету въ одинъ рубль, выданный нищему, этотъ послѣдній могъ обѣдать ежедневно въ теченіе цѣлаго мѣсяца. Ѳ. Н. Глинка, бывши свидѣтелемъ такого отраднаго зрѣлища, выразилъ свои чувства, примѣшавъ къ нимъ осужденіе ХІХ-го вѣка, "чувственнаго и внѣшняго, развившаго въ огромныхъ объемахъ умъ свой и забывшаго про сердце", какъ онъ выразился. Катковъ отвергаетъ такой пессимистическій взглядъ:

"Авторъ (говоритъ онъ) приступаетъ къ дѣлу лирическою выходкою противъ XIX вѣка. Онъ отнимаетъ у нашего вѣка всякое достоинство, всякую духовность; видитъ въ немъ одинъ развратъ, одну матеріальность; пировою храминою его жизни называетъ биржу -- мѣсто ума (?), расчета и торга; говоритъ, что теперь религія испарилась, какъ дорогой ароматъ изъ позлащеннаго сосуда... Бѣдный вѣкъ! или и въ самомъ дѣлѣ ты одряхлѣлъ, какъ умирающій левъ въ баснѣ Крылова, и потому на тебя такъ всѣ нападаютъ? Или ты виноватъ передъ всѣми, которые увидѣли свѣтъ Божій прежде нежели ты увидѣлъ его, и сердятся на тебя за то, что не хотятъ понять тебя? Иди, наконецъ, на тебя потому нападаютъ всѣ, что каждый видитъ въ тебѣ -- понятіе, а не человѣка, которыя могъ бы подать просьбу за безчестье и увѣчье?.. Тебя бранятъ и поносятъ на безрелигіозность, въ то самое время, когда ты водружаешь знаменіе креста даже въ Австраліи, между дикими получеловѣками; въ то время, какъ ты передалъ Слово Божіе, глаголъ вѣчной жизни, на языки всѣхъ народовъ и племенъ земнаго шара; въ то время, когда ты, отвергшись заблужденій прошлаго, такъ называемаго лучшаго вѣка, не однимъ сердцемъ, но и разумомъ своимъ, призналъ Благовѣстіе Богочеловѣка высшею истиною, небесною и божественною мудростію, предвѣчнымъ и единымъ разумомъ, открывшимъ себя въ очевидности явленія -- словомъ воплотившимся! Тебя бранятъ и поносятъ за меркантильность направленія, за эгоизмъ и сибаритство, за жестокосердную холодность къ страданію ближняго -- и когда же?-- въ то самое время, когда ты открываешь сиротскіе пріюты, комитеты для призрѣнія бѣдныхъ, даешь "обѣды какихъ не бывало", словомъ, когда ты христіанскіе подвиги милосердія и любви къ ближнему дѣлаешь уже долгомъ или добровольнымъ порывомъ не частныхъ лицъ, но дѣломъ общественнымъ, государственнымъ!.. Ѳ. Н. Глинка хочетъ видѣть представителей вѣка въ романистахъ, которыхъ называетъ "угодниками общества"; это все равно, что судить о красотѣ русскихъ городовъ не по Москвѣ и Петербургу, а по Тамбову и Пензѣ. Далѣе, Ѳ. Н. Глинка хочетъ судить о вѣкѣ по французскимъ романистамъ, справедливо называя ихъ "угодниками общества на ловитвѣ ощущеній": это все равно, что по двумъ или тремъ пьянымъ мужикамъ судить объ образованности русскаго народа, видя въ нихъ его представителей. Вольно же порицателямъ XIX вѣка смотрѣть на него изъ Парижа и въ Парижѣ! Да и не лучше ли бъ было имъ въ томъ же Парижѣ взглянуть не на одну его грязную литературу, а на примѣръ -- на его публичныя больницы, гдѣ знаменитѣйшіе врачи Европы посвящаютъ свою дѣятельность на облегченіе страждущаго человѣчества, гдѣ уходъ на больными и порядокъ во внутреннемъ устройствѣ и хозяйствѣ свидѣтельствуютъ о высокой христіанской филантропіи" {"Отечественныя Записки", т. VIII, отдѣлъ VI (Библіографическая хроника, стр. 31--32).}.

Какъ, впослѣдствіи, относился М. Н. Катковъ къ выше изложеннымъ журнальнымъ работамъ для "Отечественныхъ Записокъ?" {Кромѣ ихъ, онъ сотрудничалъ въ "Москов. Наблюдателѣ", подъ редакціей Бѣлинскаго, 1838 и 1839 гг.}. Само собою, разумѣется, что онъ видѣлъ въ нихъ только пробу пера, изощряемаго и готовившагося для болѣе широкой и плодотворной дѣятельности, но онъ вспоминалъ съ удовольствіемъ о критическихъ опытахъ своего юношества, особенно объ оцѣнкѣ таланта Сарры Толстой, и любилъ говорить о нихъ въ кругу пріятелей, какъ это видно изъ прилагаемыхъ при семъ двухъ его ко мнѣ писемъ. Первое письмо, или скорѣе записка, получено мною 18-го октября 1856 года, въ отвѣтъ на мое приглашеніе отобѣдать у меня, вмѣстѣ съ другими близкими и присными мнѣ людьми, по поводу моего переселенія изъ Москвы въ Петербургъ. По тѣснотѣ моей квартиры, В. П. Боткинъ устроилъ обѣдъ у себя, въ домѣ своего отца. Кромѣ самого хозяина, были Грановскій, Кудрявцевъ, И. С. Тургеневъ, Кетчеръ, Катковъ, Леонтьевъ... (увы! этотъ списокъ есть вмѣстѣ и поминки умершихъ)... и нѣсколько другихъ лицъ, еще живыхъ и здравствующихъ. Вотъ, что писалъ Катковъ:

"Вмѣняю себѣ въ особенную честь ваше любезное приглашеніе и съ радостію имъ воспользуюсь, чтобы въ кругу людей, равно намъ близкихъ, и вмѣстѣ съ ними выразить то глубокое уваженіе, которое всегда соединяло и будетъ соединять насъ съ вами. Кромѣ общаго признанія вашихъ заслугъ и вашихъ нравственныхъ качествъ, для меня лично воспоминаніе о васъ имѣетъ еще особое значеніе: съ нимъ соединено еще дорогое для меня воспоминаніе моей первой молодости. Гдѣ бы ни случилось намъ встрѣтиться, всегда дружески протянемъ мы другъ другу руку и, я увѣренъ, не измѣнимся ни" когда въ нашемъ взаимномъ уваженіи и пріязни".

Второе письмо (31 января 1858 г.) извѣщаетъ меня, жившаго уже въ Петербургѣ, о смерти Кудрявцева: