II.
Въ связи съ теоріей, ставящей задачу музыки въ возбужденіи чувствъ, и какъ бы дополненіемъ къ ней, является положеніе, что чувства составляютъ содержаніе музыки.
Философское изслѣдованіе какого либо искусства прямо приводитъ къ вопросу о его содержаніи. Каждому искусству свойственна отдѣльная область мыслей и понятій, которыя оно старается изобразить ему же свойственными способами выраженія -- звуками, словами, красками, линіями. Такимъ образомъ, каждое отдѣльное произведеніе искусства воплощаетъ опредѣленную идею въ чувственной формѣ. Эта опредѣленная идея, форма, ее воплощающая, и единство обѣихъ -- непремѣнныя условія понятія красоты.
Содержаніе любаго произведенія поэзіи или пластическихъ искусствъ не трудно выразить словами и свести на общія понятія. Мы говоримъ: эта картина изображаетъ поселянку, эта статуя -- гладіатора, это стихотвореніе -- подвиги Гектора. На болѣе или менѣе полномъ сліяніи такого опредѣленнаго содержанія съ его художественной формой основывается наше сужденіе о красотѣ произведенія.
Содержаніемъ музыки, какъ обыкновенно полагаютъ, должны служить всѣ оттѣнки человѣческихъ чувствъ". Въ этомъ видятъ ея особенность и отличіе отъ другихъ искусствъ. Такимъ образомъ, звуки и ихъ правильныя соотношенія -- только матеріалъ, средства выраженія, которыми композиторъ изображаетъ любовь, радость или гнѣвъ. Въ прелестной мелодіи, въ глубокомысленной гармоніи восхищаютъ насъ не онѣ сами, а шепотъ нѣжности, бурные порывы страстей.
Чтобъ стать на твердую почву, мы сперва должны безпощадно разложить подобныя метафоры, освященныя давнишнимъ употребленіемъ. Шепотъ?-- Пожалуй, -- но не шепотъ нѣжности. Порывы?-- Да, но не порывы страсти. И точно, въ музыкѣ мы находимъ одно безъ другаго: она можетъ шептать, замирать, гремѣть, порываться, но любовь и гнѣвъ въ нее вноситъ наше собственное сердце.
Изображеніе опредѣленнаго чувства или страсти вовсе недоступно музыкѣ. Дѣло въ томъ, что эти чувства ну душѣ человѣка вовсе не такъ независимы, изолированы, чтобы возможно было ихъ искусственно выдѣлить. Они, напротивъ того, въ прямой связи съ разными физіологическими и патологическими особенностями, они обусловливаются разными представленіями, сужденіями, т. е. цѣлою областью разумнаго и разсудочнаго мышленія, которому такъ охотно противопоставляютъ область чувства.
Чѣмъ собственно опредѣляется и характеризуется извѣстное чувство: любовь, надежда, грусть? Своею ли силой, напряженностью, порывистостью? Ясно, что нѣтъ. Всѣ эти степени и состоянія могутъ быть одинаковы при различныхъ чувствахъ и могутъ смѣняться въ одномъ и томъ же чувствѣ, судя по времени и по обстоятельствамъ. Только на основаніи извѣстныхъ -- пожалуй, безсознательныхъ -- представленій, мы можемъ дойти до того душевнаго состоянія, которое мы называемъ чувствомъ.
Чувство надежды нераздѣльно отъ представленія о будущемъ счастьи и отъ сравненія его съ настоящимъ положеніемъ; грусть сравниваетъ прошлое благополучіе съ настоящею безотрадностью -- все это понятія точныя, опредѣленныя. Безъ этой умственной, разсудочной подкладки невозможно назвать данное настроеніе надеждой или грустью; остается только общее ощущеніе удовлетворенія или недовольства.
Любовь немыслима безъ любимаго предмета, безъ желаній и стремленій, которыя имѣютъ цѣлью этотъ именно предметъ. Не размѣры душевнаго движенія, а его корень, его дѣйствительное, историческое содержаніе. опредѣляетъ его какъ любовь или ненависть. Въ динамическомъ отношеніи, это чувство можетъ быть тихо или бурно, порывисто или спокойно, но все-таки останется любовью. Одно это ясно указываетъ, что музыка можетъ выразить всѣ эти прилагательныя, но не само существительное -- любовь. Опредѣленное чувство (страсть, аффектъ) не можетъ существовать безъ дѣйствительнаго содержанія, а это содержаніе можно выразить, только подводя его подъ общія понятія. Музыка же, какъ языкъ неопредѣленный, общихъ понятій изображать не въ состояніи; не ясноли послѣ этого, что въ ней нельзя искать опредѣленныхъ чувствъ?