Какимъ образомъ музыка тѣмъ не менѣе можетъ (но отнюдь не должна) возбуждать нѣкоторыя чувства, мы разберемъ впослѣдствіи, когда будетъ рѣчь о ея субъективномъ воздѣйствіи, а покуда ограничимся лишь вопросомъ о ея содержаніи.
Намъ кажется, что музыка, свойственными ей средствами, вполнѣ можетъ изображать извѣстный кругъ представленій. На первомъ же ряду являются всѣ представленія, основанныя на ощутимыхъ измѣненіяхъ силы, движенія, пропорціи, какъ, напримѣръ, представленіе возрастанія, замиранія, стремленія, замедленія, представленіе мѣрнаго движенія, сплетенія и т. п.
Далѣе, мы можемъ назвать художественное впечатлѣніе музыки -- ласкающимъ, нѣжнымъ, бурнымъ, сильнымъ, изящнымъ, освѣжающимъ, потому что всѣ эти представленія могутъ найти соотвѣтствующее, чувственное выраженіе въ сочетаніи звуковъ. Мы можемъ всѣ эти эпитеты непосредственно прилагать къ музыкальнымъ явленіямъ, отвлекаясь отъ ихъ значенія для выраженія душевныхъ состояній, но постоянно должны имѣть въ виду это различіе.
Представленія, изображаемыя композиторомъ, прежде всего чисто музыкальныя. Въ его воображеніи возникаетъ опредѣленная мелодія. Она ничего не представляетъ, кромѣ себя самой. Но всякое конкретное явленіе наводитъ насъ на то высшее понятіе, которое оно намъ представляетъ въ частности, и такъ далѣе и далѣе, до абсолютно-общей идеи; то же самое мы встрѣчаемъ я въ музыкѣ. Такъ, напримѣръ, это нѣжное, гармонично-звучащее адажіо намъ невольно рисуетъ представленіе нѣжнаго, гармоничнаго вообще. Болѣе широкая фантазія, связующая всѣ идеи художественной красоты съ внутренней душевной жизнью, найдетъ въ немъ выраженіе тихой покорности судьбѣ, а можетъ быть и намекъ на вѣчное успокоеніе въ лучшемъ мірѣ.
Есть представленія, которыя находятъ полное свое выраженіе въ звукахъ, а, между тѣмъ, не могутъ назваться чувствами; точно также есть чувства на столько сложныя, что ихъ невозможно свести на представленія, доступныя музыкѣ.
Что же такое доступно музыкѣ изъ области чувствъ? Только ихъ динамическая сторона. Она можетъ изображать переходы душевнаго состоянія по ихъ моментамъ быстроты, замедленія, усиленія, ослабѣванія, возрастанія, замиранія и т. д. Но движеніе -- только свойство, моментъ чувства, а не чувство само. Музыка изображаетъ не любовь, а извѣстное движеніе, возможное и при любви, и при другомъ чувствѣ, во всякомъ случаѣ нисколько ея не характеризующее. Любовь -- понятіе отвлеченное, точно также какъ "добродѣтель", "безсмертіе" и т. п., а излишнимъ будетъ доказывать, что музыка не можетъ выражать отвлеченныхъ понятій -- это немыслимо ни для какого искусства. Только представленія, т. е. понятія конкретныя, могутъ служить художественнымъ содержаніемъ. Но даже представленія любви, гнѣва, страха и т. д. не могутъ быть изображаемы въ музыкальномъ произведенія, потому что между этими представленіями и сочетаніями звуковъ нѣтъ прямой связи; одинъ только ихъ моментъ можетъ быть выраженъ вполнѣ, -- моментъ движенія, въ самомъ обширномъ смыслѣ этого слова (какъ напримѣръ, возрастаніе и замираніе отдѣльнаго звука можно также подвести подъ понятіе движенія).
Кромѣ того, музыка можетъ вызывать извѣстныя настроенія, пользуясь своими составными элементами, тонами, аккордами, тэмбрами, которые сами по себѣ носятъ опредѣленный характеръ, отнюдь не символическій, какъ полагали нѣкоторые ученые (въ томъ числѣ и Шубертъ), но чисто реальный, подобно колориту въ живописи.
Другими средствами музыка не располагаетъ.
Мы можемъ это пояснить примѣромъ: какія чувства или аффекты мы находимъ, напр., въ увертюрѣ "Прометея" Бетговена? Вотъ, что прежде всего поражаетъ вниманіе слушателя (мы говоримъ объ Allegro послѣ интродукціи): звуки перваго такта быстро и легко стремятся вверхъ и повторяются безъ измѣненій во второмъ; третій и четвертый такты представляютъ то же движеніе, съ болѣе широкимъ размахомъ, точно сильно-бьющая струя брызгами сыплетъ внизъ; четыре же послѣднихъ такта воспроизводятъ ту же фигуру, тотъ же образъ. Передъ воображеніемъ слушателя ясно обрисовывается: симметрическое отношеніе двухъ первыхъ тактовъ между собою, такое же отношеніе этихъ двухъ тактовъ къ двумъ послѣдующимъ, наконецъ, широкою дугой, возстаетъ соотношеніе всѣхъ четырехъ первыхъ тактовъ къ четыремъ послѣднимъ. Бассъ, указывающій ритмъ, обозначаетъ начало первыхъ трехъ тактовъ однимъ ударомъ, четвертый же тактъ -- двумя, точно также и въ четырехъ слѣдующихъ тактахъ. Такимъ образомъ, измѣненія въ четырехъ первыхъ тактахъ, своимъ повтореніемъ въ четырехъ послѣдующихъ, становятся симметричными и пріятно поражаютъ слухъ единствомъ въ разнообразіи.
Въ гармоніи мы опять-таки встрѣчаемъ соотношеніе большой дуги къ двумъ малымъ. Основному аккорду C-dur въ четырехъ первыхъ тактахъ" соотвѣтствуютъ аккорды въ секундѣ въ пятомъ и шестомъ, потомъ аккорды квинты-сексты въ седьмомъ и осьмомъ тактахъ. Это соотвѣтствіе между мелодіей, ритмомъ и гарнмніей создаетъ строго симметричную и вмѣстѣ съ тѣмъ разнообразную картину, еще богаче окрашенную тэмбрами различныхъ инструментовъ и различіемъ въ силѣ самаго звука.