Инаго содержанія, кромѣ вышеизложеннаго, мы не найдемъ въ этой темѣ; еще менѣе удастся намъ назвать то чувство, которое она должна возбуждать въ слушателяхъ. Такой мелочно-строгій анализъ превращаетъ цвѣтущее тѣло въ скелетъ, но за то, вмѣстѣ съ красотой, убиваетъ возможность ложныхъ толкованій.
Къ подобнымъ же выводамъ мы придемъ, разбирая всякій другой мотивъ инструментальной музыки. Многочисленный разрядъ знатоковъ этого искусства ставитъ въ серьезный упрекъ т. п. "классической музыкѣ", что она пренебрегаетъ аффектами. Они прямо заявляютъ, что во всѣхъ 48-ми фугахъ и прелюдіяхъ I. С. Баха (Wohltemperirtes Clavier) невозможно доискаться чувства, дающаго имъ содержаніе. Прекрасно, -- это одно можетъ служить доказательствомъ, что музыка не должна обязательно возбуждать или выражать какія либо чувства. Въ противномъ случаѣ, не имѣла бы смысла вся обширная область "фигуральной" музыки (Figuralmusik): но когда, для подтвержденія теоріи, приходится вычеркивать цѣлыя отрасли искусства, съ твердыми историческими и эстетическими основами, можно смѣло сказать, что теорія ложна.
Но воззрѣнія, опровергаемыя нами, такъ вошли въ плоть и кровь всѣхъ эстетическихъ изслѣдованій, что приходится искоренять и дальнѣйшія ихъ развѣтвленія. Сюда относится мнѣніе, что можно изображать звуками предметы видимые или невидимые, но недоступные слуху. Когда рѣчь идетъ о т. п. "живописи звуками", ученые критики мудро оговариваются, что музыка не въ состояніи намъ передать само явленіе, а только чувства, имъ возбуждаемыя. На дѣлѣ же выходить наоборотъ. Музыка можетъ подражать внѣшнему явленію, но никогда ей не удастся передать опредѣленнаго чувства, которое оно въ насъ вызываетъ. Мягкое паденіе снѣжныхъ хлопьевъ, порханье птицъ, восхожденіе солнца можно изобразить звуками, только возбуждая въ слушателѣ аналогичныя впечатлѣнія, динамически сходныя съ вышеприведенными явленіями. Высота, сила, быстрота, мѣрная послѣдовательность звуковъ могутъ возбудить въ нихъ слуховые образы, до нѣкоторой степени напоминающіе впечатлѣнія, воспринимаемыя другими чувствами. Такъ какъ между движеніемъ во времени и въ пространствѣ, между окраской, тонкостью, величиной предмета -- съ одной стороны, и высотой, тэмбромъ, силой звука -- съ другой, существуетъ дѣйствительная, а не условная аналогія, то возможно, въ нѣкоторой мѣрѣ, предметы изображать звуками; но всѣ сложные оттѣнки чувства, которые эти предметы въ насъ могутъ пробудить, музыкѣ положительно недоступны.
Точно также отрицательно намъ придется отнестись къ мнѣнію, что музыка хотя выражаетъ чувства, но только неопредѣленныя. Но чувство неопредѣленное не можетъ служить художественнымъ содержаніемъ; искусство прежде всего имѣетъ дѣло съ формой; первая его задача состоитъ въ обособленіи, въ индивидуализаціи, въ выдѣленіи опредѣленнаго изъ неопредѣленнаго, частнаго изъ общаго.
Мы съ намѣреніемъ ссылаемся на примѣры изъ инструментальной музыки: она одна являетъ намъ музыкальное искусство въ его чистотѣ. То, что недоступно музыкѣ инструментальной, недоступно музыкѣ вообще. Какой бы предпочтеніе не отдавали иные любители музыкѣ вокальной, они не могутъ отрицать, что въ нее входятъ и посторонніе элементы, что дѣйствіе ея основывается не на одномъ сочетаніи звуковъ. Говоря о содержаніи музыки, мы даже оставляемъ въ сторонѣ всѣ произведенія, написанныя на опредѣленную программу или даже съ тенденціозными заглавіями. Соединеніе музыки съ поэзіей можетъ усилить могущество первой, но не расширить ея границъ.
Вокальная музыка намъ представляетъ слитное произведеніе, изъ котораго уже нѣтъ возможности выдѣлить тотъ или другой факторъ. Когда рѣчь.идетъ о дѣйствіи поэзіи, никому и въ голову не придетъ принести въ примѣръ оперу. Такой же разборчивости и опредѣлительности требуетъ и музыкальная эстетика.
Вокальная музыка только окрашиваетъ рисунокъ текста. Она можетъ придать почти неотразимую силу словамъ посредственнаго стихотворенія, по, тѣмъ не менѣе, содержаніе дано словами, а не звуками. Рисункомъ, а не колоритомъ опредѣляется изображаемый предметъ. Обращаемся къ самому слушателю и къ его способности отвлеченія. Пусть онъ себѣ вообразитъ любую драматическую арію отдѣльно отъ ея словъ. При этихъ условіяхъ въ мелодіи, выражающей, напр., гнѣвъ и ненависть, врядъ ли можно будетъ найти что-нибудь иное, кромѣ сильнаго душевнаго движенія; къ ней точно также подойдутъ слова страстной любви, т. е. прямая противуположность первоначальнаго текста.
Въ то время, когда знаменитая арія Орфея:
"J'ai perdu mon Eurydice,
Rien n'égale mon malheur"