Мысль о Гвидо безпокоила Гуго: онъ ясно видѣлъ, что другъ его не особенно счастливъ. Андреа тоже не разъ обращалъ вниманіе сына на частые припадки унынія, нападавшіе на молодого Гвидотти и быстро смѣнявшіеся какою-то лихорадочною дѣятельностью и прилежаніемъ.
-- Вѣрно мучается надъ картиной!-- говаривалъ сыну старикъ:-- развѣ ты не можешь, Гуго, помочь ему?
-- Какъ ты думаешь, отецъ, могу я жить за него?
-- А мнѣ кажется, что онъ не просто живетъ, а терзается, мучается...
-- Но чѣмъ-же? Долговъ у него нѣтъ, если бъ влюбился,-- сказалъ бы намъ. Картина, по его словамъ, удается...
-- Онъ рѣдко сталъ бывать у насъ...
-- Что же дѣлать? Занятъ! Нельзя же водить его на помочахъ.
Старикъ ничего больше не находилъ сказать; но про себя нерѣдко бормоталъ тосканскую пословицу: "раненому труднѣе всѣхъ добраться до дверей врача" -- и ближе былъ къ истинѣ, чѣмъ самъ думалъ. У Гвидо было нелегко на душѣ, и онъ очень нуждался въ помощи, но получить ея ни откуда не могъ.
Съ того самаго дня, какъ онъ набросалъ эскизъ по замыслу Гуго, чтобы показать, какъ онъ, на мѣстѣ друга, написалъ-бы картину,-- покой его исчезъ. Теперь ужъ онъ не могъ иначе представить себѣ "Побѣду", какъ въ томъ самомъ видѣ. Онъ боролся съ искушеніемъ, пытался забыть видѣнное,-- но другую "Побѣду" изобразить на полотнѣ не могъ. Онъ предался мрачному отчаянію и нѣсколько дней не находилъ себѣ мѣста отъ тоски.
И вдругъ, словно дьяволъ-искуситель началъ ему нашептывать въ уши: "Если ты будешь противиться, то непремѣнно сойдешь съ ума. Берись за кисть и пиши. Можешь не посылать картину на выставку, но пиши ее для себя, для своего облегченія. На тебя нашло вдохновеніе, и ты не смѣешь идти ему наперекоръ"!