-- Вотъ, возьмите это, моя милая, возьмите! говорила, бывало, она:-- и перестаньте тосковать о томъ, чему ужь нельзя помочь.
Наконецъ, она совершенно потерялась, убѣдившись, что всѣ ея хорошія съѣстныя средства оказывались недѣйствительными. Однажды, я, прихрамывая, спустилась внизъ, чтобъ увидѣть доктора, находившагося въ гостиной мистрисъ Медликоттъ (эта комната была наполнена шкапами, гдѣ помѣщались всевозможныя варенья и сласти, которыя мистрисъ Медликоттъ постоянно приготовляла, но къ которымъ она сама никогда не прикасалась); когда я возвращалась въ свою спальню, подъ предлогомъ, что должна починить платье, въ самомъ же дѣлѣ, съ тою цѣлью, чтобъ проплакать весь вечеръ, то Джонъ явился ко мнѣ отъ миледи (которая не задолго передъ тѣмъ разговаривала съ докторомъ) и объявилъ мнѣ, что ея милость приказала мнѣ придти въ ея кабинетъ, находившійся въ концѣ цѣлаго ряда комнатъ. Я говорила объ этомъ кабинетѣ, описывая свой пріѣздъ въ Генбёри-Кортъ. Съ-тѣхъ-поръ, я по была въ немъ ни разу; когда миледи звала насъ читать вслухъ, то всегда сидѣла въ небольшой комнатѣ, находившейся рядомъ съ ея кабинетомъ. Мнѣ кажется, высокія лица вовсе не чувствуютъ потребности въ томъ, что имѣетъ столь-значительную цѣну въ глазахъ нашихъ, людей мелкихъ -- я говорю объ уединеніи. Изъ комнатъ, занимаемыхъ миледи, не было ни одной, которая не имѣла бы двухъ дверей, а въ нѣкоторыхъ были даже по три и по четыре. Адамсъ всегда сидѣла въ спальнѣ миледи, ожидая приказаній, а мистрисъ Медликоттъ была обязана являться на первый зовъ миледи, длятого ей была отведена небольшая комната, рядомъ съ кабинетомъ миледи, на сторонѣ, противоположной двери въ гостиную. Длятого, чтобъ яснѣе представить себѣ расположеніе комнатъ въ домѣ, начертите квадратъ и раздѣлите его пополамъ чертою; на одномъ концѣ этой черты будетъ дверь параднаго крыльца или общій входъ; на другомъ особый входъ съ террасы, на одномъ концѣ которой находилась старинная стѣна изъ сѣраго камня съ нѣкотораго рода подземною дверью; за стѣною шли фермерскія строенія и службы; люди, приходившіе къ миледи по дѣламъ, обыкновенно выбирали эту дорогу. Если миледи хотѣла выйти въ садъ изъ своего кабинета, то ей нужно было пройти только черезъ комнату мистрисъ Медликоттъ въ меньшую залу, затѣмъ повернуть направо, идя на террасу, и спуститься въ прелестный садъ по лѣстницѣ съ широкими ступенями, находившейся на углу дома. Въ саду были обширныя, волнообразныя поляны, веселые цвѣтники, прелестныя, высокія лавровыя деревья и группы другихъ цвѣтущихъ или массивныхъ кустарниковъ, горделивые буки или лиственницы, украшавшія мѣстность на далекое разстояніе. Все это окаймлялось лѣсами, находившимися въ нѣкоторомъ отдаленіи. Если я не ошибаюсь, домъ былъ передѣланъ на новый ладъ при королевѣ Аннѣ; но длятого, чтобъ перестроить все, не хватило денегъ; такимъ-образомъ новыя, большія, высокія окна были сдѣланы только въ парадныхъ покояхъ и въ комнатахъ, выходившихъ на террасу, а также и въ небольшой передней при частномъ входѣ, да и эти окна въ мое время были такъ стары, что ихъ и лѣтомъ и зимою закрывали розами, жимолостью и кизильникомъ.
Но возвратимся къ тому дню, когда я, прихрамывая, вошла въ кабинетъ миледи, всѣми силами стараясь скрыть, что я плакала и что чувствовала сильную боль, когда шла. Не знаю, замѣтила ли миледи, что слезы готовы были хлынуть у меня изъ глазъ. "Я послала за вами" сказала она мнѣ: "вы мнѣ нужны длятого, чтобъ привести въ порядокъ все, что находится въ ящикахъ моего бюро". Потомъ (по ея тону можно было подумать, что она требовала отъ меня какой-нибудь милости) она попросила меня сѣсть въ покойное кресло у окна (когда я вошла въ комнату, все уже было приготовлено: къ креслу были придвинуты скамейка подъ ноги и столъ) и помочь ей. Вы, можетъ-быть, удивитесь, отчего она не приказала мнѣ сѣсть или лечь на софу; но въ то время въ комнатѣ еще не было софы; ее поставили только послѣ, дня черезъ два. Мнѣ казалось, что даже покойное кресло было принесено въ комнату для меня, потому-что, сколько я могла запомнить, не на этомъ креслѣ сидѣла миледи, когда я въ первый разъ видѣла ее. На томъ креслѣ было гораздо-болѣе рѣзныхъ и золоченыхъ украшеній; кромѣ того, на спинкѣ была графская корона. Нѣсколько времени спустя, когда, однажды, миледи вышла изъ комнаты, я попробовала, могла ли я двигаться на немъ, но это было чрезвычайно-неудобно. Между-тѣмъ, мое кресло (я впослѣдствіи привыкла считать его своимъ и называла его такъ) было мягкое и весьма-роскошное; сидѣть на немъ было чрезвычайно-покойно.
Несмотря на то, что я имѣла такое комфортное кресло, мнѣ было неловко первый день, даже впродолженіе нѣсколькихъ дней. Я, однакожь, по временамъ забывала грусть и боль, удивляясь множеству вещей, которыя мы вынимали изъ курьёзныхъ старыхъ ящиковъ. Мнѣ очень хотѣлось знать, зачѣмъ многія изъ нихъ береглись; напримѣръ, лоскутокъ письма, на которомъ было написано съ полдюжины весьма-обыкновенныхъ словъ, или кусокъ отъ сломаннаго хлыстика для верховой ѣзды, или камень, казавшійся мнѣ столь-обыкновеннымъ, что я на любой прогулкѣ могла бъ набрать двадцать совершенно такихъ же. Но въ этомъ-то и заключалось мое невѣжество. Миледи разсказывала мнѣ, что эти камни были куски цѣннаго мрамора, изъ котораго много, много лѣтъ назадъ, дѣлались полы во дворцахъ великихъ римскихъ императоровъ; когда она была еще дѣвушкой и путешествовала по Европѣ, то ея двоюродный братъ, Горасъ Маннъ, бывшій посланникомъ во Франціи, совѣтовалъ ей непремѣнно сходить на поля, находившіяся въ стѣнахъ древняго Рима, когда фермеры приготовляли грунтъ для посѣва лука, для чего должны были очищать почву и подобрать всѣ кусочки мрамора, которые она могла найти. Она послушалась совѣта своего кузена и хотѣла изъ этихъ кусочковъ сдѣлать столъ; но это намѣреніе почему-то не исполнилось, и камни лежали въ ящикахъ, покрытые грязью, которая была на нихъ въ то время, какъ они лежали подъ посѣвомъ лука; однажды я было вздумала вымыть ихъ мыломъ и водою, но миледи, увидѣвъ это, не велѣла мнѣ мыть ихъ, говоря, что на нихъ римская грязь... земля, такъ, кажется, назвала она; но моему мнѣнію, все-таки это была грязь.
Въ разбираемомъ нами бюро было много и такихъ вещей, цѣнность которыхъ я не понимала; такъ, напримѣръ, локоны волосъ съ тщательно-прикрѣпленными къ нимъ билетиками: они всегда вызывали грусть миледи; потомъ медальйоны и браслеты со вдѣланною въ нихъ миньятюрною живописью; эти крошечные портреты были гораздо-меньше тѣхъ, которые дѣлаются теперь и называются миньятюрными; на нѣкоторые изъ нихъ вы должны были смотрѣть чрезъ микроскопъ, если хотѣли хорошенько разсмотрѣть выраженіе лица и превосходную работу. При видѣ ихъ миледи не впадала въ такое меланхолическое настроеніе духа, какое овладѣвало ею, когда она разсматривала волосы и касалась ихъ. Вѣроятно, волосы принадлежали любимому существу, къ которому она уже никогда не прикоснется, которое никогда не приласкаетъ, потому-что оно лежитъ въ землѣ, сгнившее и обезображенное, сохранивъ, быть можетъ, одни только волосы, отъ которыхъ былъ отрѣзанъ локонъ, находившійся у ней въ рукахъ; тогда-какъ портреты были все-таки только портретами -- схожими съ лицами, которыхъ изображали, но ни самими лицами, ни частію ихъ. Впрочемъ, это моя собственная догадка, мое собственное мнѣніе. Миледи рѣдко высказывала свои чувства, вопервыхъ, потому, что она принадлежала къ высшему кругу; она говорила, что люди, принадлежащіе къ этому кругу, сообщаютъ свои чувства только равнымъ себѣ, но и то въ рѣдкихъ случаяхъ, обыкновенно же скрываютъ свои чувства и отъ нихъ; вовторыхъ (это ужь мое собственное разсужденіе), она была единственная дочь и наслѣдница, и потому ей слѣдовало больше думать, нежели говорить, какъ приличествуетъ хорошо-воспитаннымъ наслѣдницамъ; третьихъ, она долгое время была вдовою и не имѣла подруги одинаковыхъ съ ней лѣтъ, съ которою она могла бы вспоминать о прежнихъ связяхъ, минувшихъ удовольствіяхъ или объ общемъ горѣ. Мистрисъ Медликоттъ скорѣе всего могла быть для нея такого-рода подругою, и леди Ледлоу обращалась съ мистрисъ Медликоттъ гораздо-фамильярнѣе, чѣмъ со всѣми другими, жившими въ домѣ, взятыми вмѣстѣ; но мистрисъ Медликоттъ была по природѣ молчалива и никогда не пускалась въ длинныя объясненія. Такимъ-образомъ, одна только Адамсъ много разговаривала съ леди Ледлоу.
Когда мы поработали съ часъ за бюро, то миледи объявила, что мы довольно сдѣлали для одного дня, и вышла изъ комнаты, такъ-какъ въ это время послѣ обѣда она всегда ѣздила кататься. Я осталась одна; возлѣ меня съ одной стороны лежалъ томъ гравюръ, сдѣланныхъ съ картинъ мистера Гогарга (я не стану выписывать ихъ названій, но замѣчу, что миледи не была о нихъ высокаго мнѣнія), съ другой же стороны помѣщался на пюльпитрѣ большой молитвенникъ миледи, открытый на вечернихъ псалмахъ, назначенныхъ для того дня. Но лишь только миледи вышла, я оставила обѣ книги въ покоѣ и, на досугѣ, съ большимъ любопытствомъ принялась осматривать комнату. Та сторона, на которой находился каминъ, вся была убрана филёнчатой работой, составлявшей часть старыхъ орнаментовъ дома; остальныя же стороны были оклеены индійскою бумагою, съ изображеніемъ птицъ, звѣрей и насѣкомыхъ. Надъ этими филёнками сверху до низу и на потолкѣ висѣли гербы различныхъ семействъ, съ которыми вступала въ бракъ фамилія Генбёри. Въ комнатѣ было немного зеркалъ, хотя одинъ изъ парадныхъ покоевъ назывался зеркальною комнатою, потому-что былъ украшенъ зеркаломъ, которое прадѣдъ миледи привезъ съ собою изъ Венеціи, гдѣ онъ былъ посломъ. Кромѣ того, въ комнатѣ повсюду находились фарфоровые кувшины всевозможныхъ формъ и размѣровъ, и нѣсколько фарфоровыхъ уродцевъ, или куколъ, которыхъ я никогда терпѣть не могла -- такъ были они безобразны, хотя миледи цѣнила ихъ очень-дорого. По срединѣ на полу лежалъ толстый коверъ, сдѣланный изъ небольшихъ кусочковъ рѣдкаго дерева, въ видѣ образца; двери находились одна противъ другой, и состояли изъ двухъ тяжелыхъ большихъ половинокъ, отворявшихся посрединѣ; онѣ двигались по мѣднымъ желобкамъ, вдѣланнымъ въ полу, и не отворились бы сверхъ ковра. Два окна доходили почти до потолка; они были въ близкомъ разстояніи одно отъ другаго и глубоко уходили въ толстой стѣнѣ. Комната была наполнена благоуханіемъ, происходившимъ частью отъ цвѣтовъ въ саду, частью же распространявшимся изъ большихъ вазъ внутри комнаты, наполненныхъ всякаго рода цвѣтами. Миледи гордилась своимъ выборомъ аромата, говоря, что порода скорѣе всего обнаруживается острою чувствительностью обонянія. Мы никогда не упоминали о мускусѣ въ ея присутствіи, потому-что всѣмъ въ домѣ было извѣстно ея отвращеніе къ этому запаху; по ея мнѣнію, запахъ, получаемый изъ животнаго, никогда не можетъ имѣть достаточную чистоту и не доставитъ удовольствія человѣку, принадлежащему къ хорошей фамиліи, въ которой, натурально, нѣжное обоняніе развивалось нѣсколькими поколѣніями. Она, бывало, для примѣра, говорила, какимъ способомъ охотники сохраняютъ породу собакъ, обнаружившихъ чуткое обоняніе, и что эта способность переходитъ отъ одного поколѣнія къ другому между животными, у которыхъ не можетъ быть и рѣчи о фамильной гордости или наслѣдственныхъ фантазіяхъ. Такимъ-образомъ въ Генбёри-Кортѣ никогда не упоминалось о мускусѣ; также точно никогда не говорилось о бергамотѣ, или божьемъ деревѣ, хотя, по природѣ своей, они и принадлежали къ растеніямъ. Она говорила, что тѣ, которые любили эти растенія, или ихъ запахъ, обнаруживали, что имѣютъ не тонкій вкусъ. Она бывала очень-недовольна, если молодой человѣкъ, котораго она знала, можетъ-быть, потому-что онъ поступалъ къ ней въ услуженіе, или служилъ въ другомъ мѣстѣ, выходя изъ церкви въ воскресенье послѣ обѣда, вставлялъ въ петлю своего платья вѣтки названныхъ растеній. Она заключала изъ этого, что онъ любитъ грубыя удовольствія; она даже думала, что человѣкъ, которому нравится грубый запахъ, вѣроятно, будетъ предаваться пьянству. Но она раздѣляла благоуханія на грубыя и обыкновенныя. Фіалка, гвоздика и душистый шиповникъ причислялись къ разряду растеній, имѣвшихъ обыкновенный запахъ; также розы и резеда для тѣхъ, у которыхъ были сады, жимолость для тѣхъ, которые гуляли въ тѣнистыхъ аллеяхъ; употребленіе этихъ растеній не свидѣтельствовало о грубости вкуса; королева, можетъ-быть, охотно увидѣла бы на своемъ тронѣ букетъ этихъ цвѣтовъ. Когда цвѣли розы и гвоздики, то на собственномъ столѣ миледи стояла ваза съ этими цвѣтами, которые перемѣнялись каждое утро. Изъ растеній, имѣвшихъ крѣпкій запахъ, она любила лавенду и душистый ясменникъ, въ какомъ бы ни было экстрактѣ: лавенда напоминала ей прежніе обычаи, говорила она, родные сады и поселянъ, которые очень-часто просили ее принять букетъ лавенды. Душистый ясменникъ росъ въ дикихъ, лѣсистыхъ мѣстахъ, гдѣ была чудная земля и чистый воздухъ; бѣдныя дѣти обыкновенно ходили собирать для нея это растеніе въ лѣса на возвышенностяхъ; за эту услугу миледи награждала ихъ блестящими новыми пенни; милордъ, ея сынъ, ежегодно въ февралѣ присылалъ ей цѣлый мѣшокъ новыхъ только-что отчеканенныхъ пенни съ монетнаго двора въ Лондонѣ.
Но она не любила розовой эссенціи: она говорила, что этотъ запахъ напоминалъ ей Сити и женъ богатыхъ купцовъ, которыя страстно любили и помаду и духи изъ розъ. Ландыши подвергались той же участи. Миледи сознавалась, что эти цвѣтки имѣли граціозный и красивый видъ; цвѣтъ, листья, цвѣтки -- все въ нихъ было такъ изящно, кромѣ запаха: запахъ ихъ былъ ужь слишкомъ-крѣпокъ. Но великая наслѣдственная способность -- которою такъ гордилась миледи, и гордилась совершенно-справедливо, потому-что я никогда болѣе въ жизни не встрѣчала кого-нибудь, кто обладалъ бы этою способностью въ такой степени -- ясно обнаруживалась въ томъ, что леди Ледлоу была въ-состояніи услышать очаровательный тонкій ароматъ, подымавшійся съ гряды клубники въ позднюю осень, когда сохли и падали листья. Одною изъ немногихъ книгъ, лежавшихъ въ комнатѣ миледи, были "Опыты Бэкона"; еслибъ вы взяли ее въ руки и развернули такъ, наудачу, то книга непремѣнно открылась бы на опытѣ о садахъ.
-- Послушайте, говорила, бывало, миледи:-- что пишетъ этотъ великій философъ и государственный человѣкъ: "вслѣдъ затѣмъ" онъ говоритъ о фіалкахъ, моя милая: "слѣдуетъ мускатная роза..." Вы, вѣроятно, помните большой кустъ, который растетъ на углу стѣны, выходящей къ югу, у самыхъ оконъ синей гостиной: это старинная мускатная роза, мускатная роза Шекспира, которой теперь ужь нѣтъ во всемъ королевствѣ. По возвратимся къ лорду Бэкону: "затѣмъ листья клубники, когда они засыхаютъ, съ прелестнѣйшимъ, проникающимъ до глубины души ароматомъ". Члены фамиліи Генбёри всегда могутъ слышать этотъ прелестный, проникающій до глубины души запахъ, и дѣйствительно, онъ очарователенъ; онъ освѣжаетъ человѣка. Видите, во время лорда Бэкона не было столько браковъ между дворомъ и Сити, сколько было впослѣдствіи съ несчастнаго времени его величества Карла II-го; а во времена королевы Елизаветы значительныя, древнія англійскія фамиліи составляли совершенно-другую расу; такъ, иное -- ломовая лошадь, хотя и очень-полезная на своемъ мѣстѣ, и иное -- мои лошади Чильдёръ и Иклипсъ, несмотря на то, что и та и другія принадлежатъ одному и тому же роду животныхъ. Такимъ-образомъ, древнія фамиліи одарены способностями и талантами высшаго разряда, нежели другія сословія. Милая моя, не забудьте испытать, можете ли вы услышать ароматъ засыхающихъ листовъ клубники, когда наступитъ осень. Въ васъ течетъ кровь Урсулы Бенбери, оттого вамъ, можетъ, и удастся это.
Но когда наступилъ октябрь, я нюхала, нюхала, но все тщетно; и миледи, съ нѣкоторымъ нетерпѣніемъ ожидавшая опыта, должна была признать меня выродившейся изъ знаменитой фамиліи. Сознаюсь, я была огорчена этимъ обстоятельствомъ и думала, что миледи только хотѣла похвастать своими способностями, приказавъ садовнику посадить клубнику на той сторонѣ террасы, которая находилась подъ ея окнами.
Я, однакожь, совершенно забыла и о времени и о мѣстѣ. Я разсказываю вамъ всѣ воспоминанія объ этомъ времени такъ, какъ они возникаютъ въ моей памяти; я надѣюсь, что на старости лѣтъ я не достигну того, чего достигла мистрисъ Пикльби, рѣчи которой читали мнѣ вслухъ однажды.