-- Конечно, нѣтъ. Какъ я уже говорила мистеру Грею, я считаю знаніе символа вѣры и молитвы Господней существеннымъ для спасенія; также необходимо, чтобъ родители приводили своего ребенка въ церковь постоянно. Затѣмъ слѣдуютъ десять заповѣдей: онѣ въ ясныхъ выраженіяхъ научаютъ простымъ обязанностямъ. Натурально, если мальчикъ умѣетъ читать и писать (какъ этотъ несчастный мальчикъ, который былъ здѣсь сегодня утромъ), его обязанности дѣлаются сложнѣе, его искушенія увеличиваются, а между-тѣмъ онъ не имѣетъ никакихъ наслѣдственныхъ правилъ чести, которыя могли бы предохранить его отъ бѣдъ. При этомъ мнѣ снова приходитъ на память мое прежнее сравненіе кровной лошади съ ломовой. Меня сокрушаетъ этотъ мальчикъ, продолжала она, внезапно давая своимъ мыслямъ другое направленіе.-- Все это дѣло такъ напоминаетѣ мнѣ исторію, случившуюся съ моимъ очень-хорошимъ знакомымъ, Клеманомъ де-Креки. Разсказывала я вамъ когда-нибудь о немъ?
-- Нѣтъ, миледи, отвѣчала я.
-- Бѣдный Клеманъ!.. Лѣтъ двадцать слишкомъ назадъ, лордъ Ледлоу и я проводили зиму въ Парижѣ. У него было тамъ много друзей; они были, пожалуй, неочень-хорошіе или неочень-умные люди, но лордъ Ледлоу имѣлъ добрый характеръ, онъ любилъ всѣхъ и всѣ любили его. Наша квартира находилась въ улицѣ De lille; мы сами занимали первый этажъ большаго отеля, а въ нижнемъ помѣщалась наша прислуга. Вверху надъ нами жила владѣтельница дома, маркиза де-Креки, вдова. Говорятъ, что фамильный гербъ Креки, послѣ ужасныхъ годовъ, еще до настоящаго времени находится надъ воротами со сводомъ, точно такъ же, какъ въ мое время, несмотря на то, что фамилія уже угасла. У маркизы де-Креки былъ одинъ только сынъ, Клеманъ; онъ былъ однихъ лѣтъ съ моимъ Юрайеномъ... вы можете видѣть его портретъ въ большой залѣ... я говорю о портретѣ Юрайена.
Я знала, что Юрайенъ погибъ на морѣ. Я часто разсматривала его веселое, исполненное надеждъ лицо; онъ былъ изображенъ въ одеждѣ моряка, указывалъ рукою на корабль, виднѣвшійся въ далекомъ разстояніи на морѣ, и казалось, говорилъ: "Посмотрите на корабль! онъ уже на всѣхъ парусахъ, и я сейчасъ отправлюсь!" Бѣдный Юрайенъ! не прошло и года послѣ того, когда сняли съ него этотъ портретъ, какъ онъ погибъ на этомъ самомъ кораблѣ... Но возвращусь къ разсказу миледи.
-- Я еще вижу, продолжала она тихо, закрывъ глаза, какъ бы длятого, чтобъ лучше представить себѣ свою мечту:-- я еще вижу, какъ играютъ эти мальчики, лѣтъ двадцать-пять назадъ, въ старинныхъ французскихъ садахъ позади нашего отеля. Часто смотрѣла я на нихъ изъ моихъ оконъ. Эти сады были для нихъ лучшимъ мѣстомъ для игръ, нежели англійскіе сады, потому-что тамъ было немного грядъ съ цвѣтами и вовсе не было луговъ, а вмѣсто этого террасы и балюстрады, вазы и каменныя лѣстницы въ итальянскомъ вкусѣ; тамъ были также водометы и небольшіе фонтаны; ихъ шутя можно было пускать, повертывая краны, скрытые тамъ и сямъ. Въ какомъ восторгѣ бывалъ Клеманъ, пустивъ воду, тогда-какъ Юрайенъ вовсе не ожидалъ этого, и съ какою вѣжливостью, съ какою почтительностью обращался онъ съ моимъ дорогимъ, нѣсколько-грубымъ морякомъ! Юрайенъ былъ смуглъ, какъ цыганъ, вовсе не заботился о своей наружности и противился всѣмъ моимъ усиліямъ, когда я охорашивала его лицо и вьющіеся кудри, въ Клеманѣ никогда не было замѣтно, что онъ думалъ о себѣ и о своемъ платьѣ, между-тѣмъ онъ былъ всегда милъ и изященъ, хотя на немъ бывала иногда очень-поношеная одежда. Обыкновенно онъ ходилъ въ полномъ охотничьемъ зеленомъ костюмѣ, который былъ открытъ вокругъ шеи и до груди; изъ-подъ платья виднѣлся прелестный воротничокъ изъ старыхъ кружевъ; его длинныя, золотистыя кудри падали сзади, какъ кудри дѣвушки, напереди надъ его прямыми темными бровями волосы были подстрижены почти совершенно-прямою линіею. Юрайенъ въ какіе-нибудь два мѣсяца научился у этого молодаго человѣка держать себя прилично и какъ слѣдуетъ джентльмену, тогда-какъ я билась съ нимъ нѣсколько лѣтъ безъ успѣха. Я помню, однажды игра ихъ была въ полномъ разгарѣ (я могла хорошо слышать весь ихъ разговоръ, потому-что мое окно было открыто), и Юрайенъ звалъ Клемана вскарабкаться куда-то; Клеманъ отнѣкивался, но какъ-то нерѣшительно: видно было, что ему очень хотѣлось послѣдовать приглашенію, но этому препятствовала какая-то причина; живой и иногда легкомысленный Юрайенъ закричалъ Клемену, что онъ трусъ.
-- Трусъ! воскликнулъ молодой человѣкъ, выпрямившись: -- ты не знаешь, что говоришь. Приходи сюда завтра въ шесть часовъ утра, когда только-что станетъ разсвѣтать, и я достану скворцовое гнѣздо, которое находится вонъ на той трубѣ.
-- Но отчего жь не теперь, Клеманъ? сказалъ Юрайенъ, обнявъ своего товарища:-- отчего жь завтра, а не теперь, когда мы именно находимся въ веселомъ расположеніи духа?
-- Потому-что мы, де-Креки, бѣдны и моя мать не въ-состояніи сдѣлать мнѣ нынѣшній годъ новое платье, а тотъ каменный карнизъ весь въ зубцахъ и я разорву себѣ сюртукъ и брюки. А завтра утромъ я могу взлѣсть туда въ одной рубашкѣ.
-- Но ты оцарапаешь себѣ ноги.
-- Моя фамилія не заботится о физической боли, съ скромною гордостью произнесъ юноша, освобождаясь изъ объятій Юрайена и отходя на нѣсколько шаговъ. Онъ былъ оскорбленъ тѣмъ, что его назвали трусомъ и что ему пришлось открыть настоящую причину, которая заставляла его отказаться отъ вызова. Но Юрайена не легко было привести въ замѣшательство. Онъ подошелъ къ Клеману, снова обнялъ его, и я видѣла, какъ оба они пошли по террасѣ, удаляясь отъ оконъ отеля. Сначала Юрайенъ горячо говорилъ о чемъ-то, обративъ на Клемана взоръ, исполненный нѣжной любви и проникавшій до глубины души; наконецъ, молодой французъ заговорилъ и обнялъ вскорѣ Юрайена, и оба они долгое время ходили взадъ и впередъ, погруженные въ серьёзный разговоръ, который, повидимому, скорѣе приличествовалъ взрослымъ, нежели мальчикамъ.