"Вдругъ съ той стороны, гдѣ находилась небольшая капелла, на углу обширнаго сада, принадлежавшаго иностраннымъ миссіямъ, раздался звонъ небольшаго колокола, возвѣщавшій возношеніе даровъ. Клеманъ палъ на колѣни, скрестивъ руки и опустивъ взоръ, Юрайенъ остановился въглубокомъ раздумьи.
"Какая дружба могла бъ связывать ихъ? Я никогда не думаю о Юрайенѣ, не вспомнивъ въ то же время и о Клеманѣ... Юрайенъ говоритъ со мною или дѣлаетъ что-нибудь, а образъ Клемана носится около него и, кажется, не видитъ никого другаго.
"Но я чуть-было не забыла сказать вамъ, что на другой день утромъ, когда Юрайенъ еще не вышелъ изъ своей комнаты, слуга маркизы де-Креки принесъ ему скворцовое гнѣздо.
"Когда мы возвратились въ Англію, молодые люди вели переписку другъ съ другомъ; мадамъ де-Креки и я обмѣнивались вѣжливыми письмами. Затѣмъ Юрайенъ отправился въ море.
"Послѣ этого, все, казалось, кончилось. Я не могу разсказать вамъ все и ограничусь только семействомъ де-Креки. Я получила письмо отъ Клемана; я знала, что онъ былъ глубоко опечаленъ смертью своего друга, но я никогда не узнала бы этого изъ письма, которое онъ прислалъ. Оно было написано въ офиціальномъ тонѣ и показалось мякиною моему сердцу, истомленному голодомъ. Бѣдный молодой человѣкъ! Ему тяжело было писать, я думаю. Что могъ онъ, или кто бы то ни былъ, сказать матери, лишившейся своего ребенка? Свѣтъ не такъ думаетъ, и вообще должно сообразоваться съ обычаями свѣта; но, судя по моему собственному опыту, я скажу, что лучшимъ бальзамомъ въ такое время -- почтительное безмолвіе. Мадамъ де-Креки также прислала мнѣ письмо. Но, я знаю, она не могла сочувствовать моей потерѣ такъ глубоко, какъ Клеманъ, и потому ея письмо не обмануло моихъ надеждъ. Она и я года два вѣжливо и любезно исполняли одна для другой различныя порученія, иногда представляли другъ другу нашихъ знакомыхъ; потомъ сношенія наши прекратились. Затѣмъ наступила ужасная революція. Кто не жилъ въ то время, тотъ не можетъ вообразить, какъ ожидали ежедневно извѣстій... въ какой ужасъ ежечасно повергали всѣхъ слухи объ имуществѣ и жизни людей, которыхъ многіе изъ насъ знали, какъ любезныхъ хозяевъ, въ мирное время радушно-принимавшихъ насъ въ своихъ великолѣпныхъ домахъ. Конечно, много было грѣха, много было страданій невидимыхъ; но мы, англичане, посѣщавшіе Парижъ, ничего не видѣли, или видѣли очень-немного, и мнѣ нѣсколько разъ приходила въ голову мысль, какъ самая смерть, казалось, неохотно избирала жертвъ въ этой блестящей толпѣ, которую я знала. Единственный сынъ мадамъ де-Креки былъ живъ, между-тѣмъ, какъ со дня нашей разлуки съ нею, трехъ изъ моихъ шестерыхъ дѣтей уже не было на свѣтѣ! Я не думаю, что у всѣхъ равная участь, даже и теперь, когда я знаю, что всѣ ея надежды рушились; но я говорю, какова бы ни была участь каждаго изъ насъ, нашъ долгъ принять ее, не сравнивая съ участью другихъ.
"Время было мрачное, полное ужаса.
"Что жь будетъ? Съ этимъ вопросомъ обращались мы къ каждому, привозившему намъ извѣстія изъ Парижа. Гдѣ скрывались эти демоны, когда, нѣсколько лѣтъ назадъ, мы танцовали и веселились и приходили въ восторгъ отъ блестящихъ салоновъ и очаровательныхъ знакомыхъ въ Парижѣ?
"Какъ-то вечеромъ сидѣла я одна въ Сен-Джемс-Скверѣ. Мужъ мой отправился въ клубъ съ мистеромъ Фоксомъ и другими; онъ оставилъ меня, думая, что я поѣду въ одинъ изъ тѣхъ домовъ, куда меня приглашали въ тотъ вечеръ; но я вовсе не была расположена ѣхать, потому-что это былъ день рожденія моего бѣднаго Юрайена. Я еще не приказывала зажечь свѣчи, хотя ужь наступали сумерки, и думала о его миломъ характерѣ, о его теплой, любящей душѣ, думала о томъ, какъ часто я обращалась съ нимъ нѣсколько-строго, потому-что такъ горячо любила его; потомъ мнѣ казалось, что я забыла о его дорогомъ другѣ Клеманѣ, который, можетъ-быть, нуждался въ то время въ помощи въ этомъ жестокомъ, окровавленномъ Парижѣ. Я думала, обо всемъ этомъ, преимущественно о Клеманѣ де-Креки въ связи съ Юрайеномъ, и чувствовала, что заслужила упрекъ, когда Фенвикъ подалъ мнѣ записку, запечатанную печатью съ гербомъ, который я хорошо знала, хотя въ ту же минуту и не могла вспомнить, гдѣ я видѣла его. Какъ иногда случается, я не тотчасъ открыла письмо, а минуты съ двѣ смотрѣла на него въ раздумьѣ. Вдругъ я узнала, что оно было отъ Клемана де-Креки.
"Моя матушка здѣсь" писалъ онъ: "она очень-плоха, а я потерялся въ этомъ странномъ городѣ. Умоляю васъ, примите меня на нѣсколько минутъ".
Письмо было принесено женщиною изъ того дома, гдѣ они остановились. Я приказала позвать ее въ переднюю и сама разспрашивала ее, а между-тѣмъ велѣла закладывать экипажъ. Они пріѣхали въ Лондонъ за двѣ недѣли передъ тѣмъ; эта женщина не знала, кто они, и (какъ всѣ люди подобнаго рода) безъ всякаго сомнѣнія, считала ихъ, но одеждѣ и пожиткамъ, довольно-бѣдными. Маркиза со времени пріѣзда ни разу не выходила изъ своей спальни; молодой человѣкъ ходилъ за нею, все-дѣлалъ для нея и дѣйствительно ни разу не отлучался; она (посланная) обѣщала, возвратившись, побыть въ сосѣдней комнатѣ, пока онъ сходитъ куда-то. Женщина съ трудомъ понимала его, потому-что онъ дурно говорилъ поанглійски. Да вѣдь онъ говорилъ по-англійски только съ моимъ Юрайеномъ.