V.
"Въ-торопяхъ, я не знала, что дѣлала. Я приказала своей экономкѣ дать мнѣ съ собою съѣстнаго и разныхъ лакомствъ, что у ней было подъ-руками, и думала попотчивать ими больную, которую все-таки надѣялась привезти съ собою къ намъ въ домъ. Когда подали карету, я взяла съ собою женщину, принесшую письмо, длятого, чтобъ она показала намъ дорогу, которой не зналъ мой кучеръ; дѣйствительно, маркиза и ея сынъ остановились въ бѣдной части города за Лейстер-Скверомъ, о которой, какъ Клеманъ сказалъ мнѣ впослѣдствіи, они слышали отъ рыболова, перевозившаго мадамъ де-Креки и ея сына, переодѣтыхъ фрисландскими поселянами съ голландскаго берега. Имъ удалось скрыть на себѣ нѣсколько драгоцѣнныхъ камней значительной цѣны; но наличныя деньги вышли у нихъ еще до дня моего пріѣзда, и Клеманъ не хотѣлъ покинуть своей матери даже на короткое время длятого, чтобъ узнать, какъ выгоднѣе всего сбыть свои драгоцѣнные камни. Побѣжденная сердечнымъ горемъ и физическимъ изнеможеніемъ, мадамъ де-Креки, достигнувъ Лондона, захворала нервическою лихорадкою; находясь въ постели, она, казалось, была занята одною только мыслью о томъ, что Клемана возьмутъ отъ нея и посадятъ въ тюрьму, или въ другое какое-нибудь мѣсто; если она не видѣла его около себя, хотя бы впродолженіе одной только минуты, то плакала какъ ребёнокъ, и ее ничѣмъ нельзя было успокоить, или утѣшить. Хозяйка квартиры была очень-добрая и любезная женщина; несмотря на то, что она только отчасти понимала ихъ положеніе, она чувствовала искреннее состраданіе къ нимъ, какъ къ чужестранцамъ и въ-особенности сожалѣла о матери, захворавшей на чужой землѣ.
Я послала ее впередъ и просила узнать, могу ли я войти? Не прошло и минуты, какъ я увидѣла Клемана, высокаго, изящнаго молодаго человѣка въ грубой одеждѣ страннаго вида; онъ подошелъ къ открытой двери и, желая выйти ко мнѣ, очевидно, старался успокоить свою мать. Я подошла къ нему и хотѣла взять его руку, но онъ нагнулся и поцаловалъ мою.
-- Могу я войти? спросила я, взглянувъ на бѣдную леди, лежавшую на постели жалкой наружности; голова больной покоилась на грубыхъ и грязныхъ подушкахъ; взоры съ ужасомъ слѣдили за всѣмъ, что происходило въ комнатѣ.
-- Клеманъ! Клеманъ! подойди ко мнѣ! закричала она.
Когда онъ подошелъ къ кровати, его мать схватила обѣими руками его руку, начала гладить ее и вперила свой взглядъ въ его лицо. Я едва могла удержать слёзы.
Онъ стоялъ спокойно и только повременамъ говорилъ ей что-то тихимъ голосомъ. Наконецъ я подошла еще на нѣсколько шаговъ и могла разговаривать съ нимъ, не возбуждая безпокойства его матери. Я спросила о мѣстѣ жительства ихъ доктора; я слышала, что они призывали доктора, котораго рекомендовала имъ ихъ хозяйка; но Клеманъ такъ ломалъ англійскій языкъ и такъ дурно выговаривалъ наши собственныя имена, что я принуждена была обратиться съ моимъ вопросомъ къ самой хозяйкѣ. Я не могла много говорить съ Клеманомъ: все его вниманіе было обращено на мать, которая, казалось, не замѣчала, что я была въ комнатѣ. Я просила его не безпокоиться и сказала ему, что возвращусь непремѣнно въ тотъ же день вечеромъ; затѣмъ я вручила хозяйкѣ различныя вещи, которыя приготовила моя экономка, и, приказавъ одному изъ моихъ людей, понимавшему нѣсколько словъ по-французски, остаться въ распоряженіи мадамъ де-Креки впредь до новыхъ моихъ приказаній, поѣхала отъискивать доктора. Мнѣ нужно было получить позволеніе перевезти мадамъ де-Креки въ мой домъ и узнать какимъ образомъ исполнить это; я могла замѣтить, что тамъ, гдѣ помѣщалась больная, каждое движеніе, каждый звукъ, кромѣ голоса Клемана, заставляли больную содрогаться и раздражали ея нервы.
Докторъ, какъ мнѣ казалось, былъ умный человѣкъ, но его обращеніе и манеры были весьма-рѣзки, изъ чего я заключила, что онъ по-большей-части имѣлъ дѣло съ людьми низшаго сословія.
Я разсказала ему исторію его паціентки и сообщила, что, принимая въ больной большое участіе, желаю перевезти ее къ себѣ въ домъ.
-- Этого исполнить нельзя, сказалъ онъ.-- Всякая перемѣна убьетъ ее.