-- Но развѣ ты не любилъ ея? Ты защищаешься словами отца... словами, писанными за двѣнадцать лѣтъ до разсказаннаго мною случая... да развѣ это давало тебѣ право не обращать вниманія на то, что я не была согласна на этотъ бракъ. Но ты просилъ ея руки... и она отказала тебѣ съ дерзкимъ презрѣніемъ; а теперь ты хочешь оставить меня... оставить меня одну въ чужой странѣ...
-- Одну, матушка! и вы говорите это при леди Ледлоу!
-- Извините! сказала она, обращаясь ко мнѣ.-- Но еслибъ даже весь міръ былъ наполненъ существами съ нѣжнымъ сердцемъ, то и въ такомъ случаѣ онъ показался бы страшною пустынею матери, при которой не находится ея единственный сынъ. И ты, Клеманъ, хочешь оставить меня ради этой Виргиніи... ради этой выродившейся де-Креки, зараженной атеизмомъ энциклопедистовъ! Она только пожинаетъ плоды того, что посѣяли ея друзья. Оставь ее! Безъ всякаго сомнѣнія, она имѣетъ друзей... можетъ-быть, и возлюбленныхъ... между этими демонами, которые, подъ знаменемъ свободы, совершаютъ все, что имъ вздумается. Оставь ее, Клеманъ! Она отказала тебѣ съ презрѣніемъ: будь же и ты теперь гордъ и не думай о ней.
-- Матушка, я не могу думать о себѣ, я только и думаю о ней.
-- Въ тзкомъ случаѣ, думай обо мнѣ! Я, твоя мать, запрещаю тебѣ ѣхать во Францію.
"Клеманъ опустилъ голову и въ ту же минуту ощупью добрался до двери и вышелъ изъ комнаты. Она замѣтила, что онъ вышелъ нетвердыми ногами, и ея сердце, казалось, было тронуто. Но минуту спустя она обратилась ко мнѣ длятого, чтобъ оправдать свои недавній гнѣвъ, стала разсказывать дурное про дѣвушку, а дурнаго, конечно, было много. Графъ, младшій братъ мужа мадамъ де-Креки, неизмѣнно старался поселить вражду между мужемъ и женою. Онъ былъ умнѣе старшаго брата и имѣлъ необыкновенное вліяніе на ея мужа. Она подозрѣвала, что, по его наущенію, ея мужъ выразилъ въ своемъ завѣщаніи желаніе, чтобъ ея сынъ женился на кузинѣ. Графъ принималъ также участіе въ управленіи имѣніемъ де-Креки во время малолѣтства сына маркизы. И дѣйствительно, я вспомнила тогда, что лордъ Ледлоу услышалъ о помѣщеніи, которое мы впослѣдствіи заняли въ отелѣ де-Креки, отъ графа де-Креки; вслѣдъ затѣмъ, мнѣ стали ясны и другія обстоятельства, которыя въ то время казались мнѣ нѣеколько-странными. Такъ мнѣ пришло на память, что когда мы только-что переѣхали въ отель де-Креки, то владѣтельница, какъ казалось лорду Ледлоу и мнѣ, была недовольна этимъ, и что дружескія отношенія между нами и ею возникли только гораздо-позже. Нѣсколько лѣтъ спустя послѣ нашего визита (продолжала разсказывать мадамъ де-Креки), она стала подозрѣвать, что Клеманъ началъ привязываться къ своей кузинѣ, мадмуазель де-Креки (мадамъ де-Креки, изъ уваженія къ дружбѣ, существовавшей между ея мужемъ и его братомъ, не могла требовать отъ Клемана, чтобъ онъ не посѣщалъ дома своего дядя, хотя сама она никогда не переступала черезъ порогъ дома графа де-Креки); замѣтивъ привязанность своего сына, она старалась тщательнѣе разузнать о наружности, характерѣ и склонностяхъ молодой дѣвушки. Мадемуазель де-Креки не красавица, такъ говорили ей, но она очень-миловидна и вообще имѣетъ весьма-благородную и привлекательную наружность. По словамъ однихъ, она имѣла смѣлый и упрямый характеръ; по словамъ другихъ, оригинальный и независимый. Она была очень избалована своимъ отцомъ, который воспиталъ ее какъ мальчика и избралъ ей въ подруги молодую леди, ниже ея по званію, принадлежавшую къ бюрократіи, мадемуазель Неккеръ, дочь министра финансовъ. Такимъ-образомъ мадемуазель де-Креки получила доступъ во всѣ парижскіе салоны, гдѣ собирались вольнодумцы, которые только и мечтали о томъ, какимъ образомъ ниспровергнуть общественный порядокъ. "И Клеманъ симпатизировалъ этимъ людямъ?" съ нѣкоторымъ страхомъ спрашивала мадамъ де-Креки лицъ, которыя передадавали ей эти извѣстіи. Нѣтъ! Господинъ де-Креки никого не видѣлъ и не слышалъ, кромѣ своей кузины, ни о комъ не думалъ, кромѣ ея, все время, которое проводилъ вмѣстѣ съ нею. "А она?" спрашивала мадамъ де-Креки. Она едва обращала вниманіе на его ухаживанье, которое было такъ очевидно для всѣхъ. Гордое созданье! Но, можетъ-быть, она изъ гордости не хотѣла обнаруживать своихъ чувствъ передъ всѣми. Такимъ-образомъ мадамъ де-Креки продолжала разспрашивать и прислушиваться, но долго не могла узнать ничего положительнаго; наконецъ, однажды она неожиданно увидѣла въ рукахъ Клемана записку, язвительныя слова которой такъ-хорошо сохранились въ ея памяти; Клеманъ передалъ Виргиніи чрезъ ея отца предложеніе, и надменная дѣвушка такъ отвѣчала ему: "Что она отдастъ свою руку мужчинѣ, а не какому-нибудь франту".
"Клеманъ пришелъ въ справедливое негодованіе, получивъ отъ Виргиніи такой оскорбительный отвѣтъ на свое почтительное предложеніе; его пылавшее сердце покрылось холодною, отвердѣвшею лавою. Затѣмъ, мать изъявила желаніе, чтобъ онъ не ходилъ болѣе въ домъ дяди, и молодой человѣкъ согласился на это; но онъ не забылъ Виргиніи, хотя никогда и не называлъ ея имени.
"Мадамъ де-Креки и ея сынъ принадлежали къ числу первыхъ изгнанниковъ, такъ-какъ они были крайними роялистами и аристократами, какъ обыкновенно ужасные санкюлоты называли лицъ, привязанныхъ къ образу выраженій и поступковъ, въ которомъ послѣднія были воспитаны и которымъ гордились. Они оставили Парижъ за нѣсколько недѣль до своего прибытія въ Англію, и Клеманъ, покидая отель де-Креки, былъ увѣренъ, что его дядя не только находился внѣ всякой опасности, но обладалъ еще нѣкоторою популярностью въ господствовавшей партіи. Когда прекратились сообщенія, при помощи которыхъ можно было узнавать о судьбѣ отдѣльныхъ лицъ или родственниковъ, то де-Креки не такъ опасался за жизнь дяди и кузины, какъ за жизнь многихъ своихъ друзей, имѣвшихъ совершенно-противоположныя политическія убѣжденія, до того дня, въ который онъ былъ пораженъ страшнымъ извѣстіемъ, что даже его дядю прогрессиста гильйотинировали и что его кузина должна была искать убѣжища отъ своеволія черни, права которой (она говорила о какихъ-то правахъ черни) она всегда защищала.
"Когда мнѣ разсказали всю эту исторію, то, сознаюсь, моя симпатія къ Клеману уменьшилась и я отдала справедливость его матери. Клеману, по моему мнѣнію, не стоило идти на гибель изъ-за Виргиніи. Но когда я увидѣла его грустнаго, убитаго, въ отчаяніи, когда я увидѣла, что онъ походилъ на человѣка, подавленнаго тяжкимъ сномъ, отъ котораго онъ не можетъ избавиться, что онъ пересталъ ѣсть, пить и спать, а между-тѣмъ переносилъ свои страданія съ нѣмымъ достоинствомъ, даже старался вызвать на свое болѣзненное лицо слабую улыбку, встрѣчая мой озабоченный взоръ, тогда я снова почувствовала, что онъ былъ правъ и удивлялась, какимъ образомъ мадамъ де-Креки могла противиться нѣмой просьбѣ своего сына, выражавшейся его измѣнившимся видомъ. Что касается лорда Ледлоу и Монксгевена, то они, узнавъ въ чемъ было дѣло, пришли въ негодованіе отъ того, что мать старалась удержать Клемана отъ опасности, которая служила ему только честью; по словамъ ихъ, попытка спасти жизнь безпомощной сироты, ближайшей родственницы, была для Клемана дѣломъ чести и прямою обязанностью. Только француза (говорилъ милордъ) могутъ удерживать капризы и страхъ старой женщины, хотя бы то была и его мать. Да эта пытка замучитъ его до смерти. Если Клеманъ отправится, то негодяи, можетъ быть, убьютъ его, какъ убили не одного хорошаго малаго; но милордъ готовъ былъ держать какое угодно пари, что Клеманъ, вмѣсто того, чтобъ попасть на гильйотину, спасетъ дѣвушку, привезетъ ее въ Англію цѣлою и невредимою и до отчаянія влюбленную въ своего спасителя, и мы съиграемъ веселую свадьбу въ Монксгевенѣ. Милордъ такъ часто высказывалъ свое мнѣніе, что, мало-по-малу, сталъ считать его вѣрнымъ предсказаніемъ, и однажды, замѣтивъ, что Клеманъ былъ блѣднѣе и грустнѣе обыкновеннаго, послалъ къ мадамъ де-Креки человѣка просить позволенія переговорить съ нею наединѣ.
-- Клянусь Георгомъ! сказалъ онъ: -- она услышитъ, что я думаю объ этомъ, и я не допущу, чтобъ ея сынъ умеръ съ тоски. Молодой человѣкъ достоинъ лучшей участи. Еслибъ онъ былъ англичанинъ, то давно бы ужь отправился къ своей возлюбленной и не позаботился бы о позволеніи матери; но французъ... точно Эней, полонъ сыновней нѣжности... полонъ всякаго дѣтскаго вздора!