Леди Ледлоу хотѣла нѣсколько оправиться отъ волненія, которое, очевидно, было вызвано въ ней воспоминаніемъ о печальной смерти де-Креки. Она подошла ко мнѣ и исправила мнѣ подушки за спиною; потомъ, замѣтивъ, что я плакала (въ то время я была очень разстроена и готова была плакать при всякой бездѣлицѣ), нагнулась ко мнѣ, поцаловала меня въ лобъ и сказала: "бѣдное дитя!" какъ бы благодаря меня за то, что я сочувствовала ея прежней печали.
По прибытіи во Францію, Клеманъ безъ труда достигъ Парижа.
Въ то время трудно было выйти изъ Парижа, а не войти въ него. Онъ вошелъ въ городъ въ платьѣ норманнскаго поселянина, съ фруктами и всякими овощами, которыми была нагружена одна изъ сенскихъ баржъ. Онъ усердно работалъ съ своими товарищами, когда выгружалъ и разстанавливалъ свой товаръ на набережной; потомъ, когда всѣ разошлись длятого, чтобъ позавтракать въ какой-нибудь кофейной близь прежняго Marché aux Fleurs, онъ лѣниво побрелъ по улицѣ, которая, послѣ нѣсколькихъ странныхъ поворотовъ въ Латинскомъ Кварталѣ, привела его въ страшную заднюю аллею, выходившую въ улицу l'École de Médécine -- гнусное мѣсто, какъ я слышала, неподалеку отъ мрачнаго, ужаснаго монастыря, гдѣ столько лучшихъ жизней Франціи ожидали своего конца. Но здѣсь жилъ одинъ старикъ, на вѣрность котораго Клеманъ могъ положиться; онъ, кажется, былъ садовникомъ въ тѣхъ самыхъ садахъ позади отеля Креки, гдѣ, нѣсколько лѣтъ назадъ, обыкновенно играли Клеманъ и Юрайенъ. Несмотря на то, что старикъ жилъ въ такомъ ужасномъ мѣстѣ, Клеманъ, какъ вы, конечно, поймете, былъ чрезвычайно-радъ, когда достигъ жилища. По прибытіи въ Дьеппъ, онъ остановился въ Нормандіи на нѣсколько дней и безпрестанно мѣнялъ костюмъ, такъ-какъ ему было трудно войти въ Парижъ и не возбудить подозрѣнія негодяевъ, которые всюду высматривали аристократовъ.
"Старый садовникъ былъ человѣкъ вѣрный и въ то же время опытный; онъ скрылъ Клемана на своемъ чердакѣ какъ-нельзя-лучше, Онъ не позволялъ молодому человѣку выходить изъ дома, а считалъ нужнымъ достать ему сначала новый костюмъ; и онъ принесъ ему костюмъ жителя Парижа, а не норманнскаго извощика. Пробывъ дома дня два и убѣдившись, что его появленіе не было замѣчено никѣмъ, Клеманъ отправился отъпскивать Виргинію.
"Онъ нашелъ ее въ квартирѣ старой привратницы. Эту женщину звали мадамъ Бабетъ; она была не такъ вѣрна, или, можетъ-быть она принимала большее участіе въ своей гостьѣ, нежели старый садовникъ Жакъ въ Клеманѣ.
"Я видѣла миньятюрный портретъ Виргиніи, которымъ случайно владѣла знатная французская дама во время своего бѣгства изъ Парижа я который она какимъ-то образомъ привезла съ собою въ Англію; портретъ принадлежалъ графу де-Креки, съ которымъ эта дама была очень-мало знакома. По портрету я могла заключить, что Виргинія была нѣсколько-высока и мужественна для женщины, тогда-какъ ея кузенъ Клеманъ былъ не такъ высокъ и развитъ для мужчины. Ея темные волосы падали небольшими локонами. Въ то время по уборкѣ волосъ можно было заключать о политическихъ убѣжденіяхъ особы, такъ же точно, какъ въ то время, когда была жива моя бабушка, по мушкамъ на лицѣ. Виргинія убирала волосы не въ моемъ вкусѣ, не согласно съ моими правилами; ея уборка била слишкомъ-классическая. Ея большіе черные глаза всегда смотрѣли на васъ пристально. По миньятюрному портрету, сдѣланному en face, нельзя заключить о формѣ носа; но ноздри обрисовывались ясно и были очень открыты. Я не могу сказать, чтобъ ея носъ былъ красивъ; но ея ротъ имѣлъ совершенно-особенный характеръ и, по моему мнѣнію, скрасилъ бы даже дурное лицо. Ротъ ея былъ широкъ и по угламъ глубоко уходивъ въ щеки; верхняя губа была очень-выгнута и едва закрывала зубы; по всему лицу, по серьёзному, напряженному взгляду и по умному выраженію рта можно было заключить, что оригиналъ внимательно слушалъ рѣчь, отвѣтъ на которую былъ уже готовъ у него, и что эти розовыя открытыя губы заговорятъ, лишь только вы замолчите, а вамъ такъ и хотѣлось знать, что онѣ скажутъ.
"Виргинія де-Креки жила съ мадамъ Бабетъ въ пристройкѣ старой французской гостиницы, гдѣ-то въ сѣверной части Парижа, и такимъ образомъ довольно-далеко отъ убѣжища Клемана. Въ этой гостиницѣ часто останавливались прежде фермеры изъ Бретани и подобнаго рода люди; въ прежнее время между Парижемъ и провинціями существовало дѣятельное сообщеніе, которое впослѣдствіи почти совершенно прекратилось. Такъ въ то время, о которомъ я говорю, въ гостиницу заходило очень-немного бретанцевъ и она перешла къ брату мадамъ Бабетъ въ уплату долга за вино, лежавшаго на послѣднемъ владѣльцѣ. Онъ перевелъ туда сестру и ея ребенка, поручилъ ей надзоръ за гостиницей и всѣхъ, кого только могъ, посылалъ занимать скудно-убранныя комнаты дома. Они платили Бабетъ за ночлегъ каждое утро, выходя къ завтраку; одни снова возвращались на ночь, другіе же не возвращались. Чрезъ каждые три дня виноторговецъ, или его сынъ, приходилъ къ мадамъ Бабетъ, и она отдавала имъ отчетъ въ деньгахъ, которыя получала. Она и ея сынъ занимали привратницкую (въ которой мальчикъ спалъ по ночамъ) и небольшую жалкую спальню, смежную съ привратницкой и получавшую свѣтъ и воздухъ только черезъ дверь, половина которой была стеклянная. Мадамъ Бабетъ, вѣроятно, чувствовала нѣкоторую привязанность къ де-Креки, къ своимъ де-Креки, конечно, то-есть къ отцу Виргиніи, графу, потому-что на свой страхъ предупреждала обоихъ, отца и дочь, объ опасности, которая угрожала имъ. Но графъ, въ своемъ ослѣпленіи, не хотѣлъ и вѣрить, что его "дорогой человѣческій родъ" можетъ сдѣлать ему какое-либо зло; а такъ-какъ отецъ не опасался ничего, то и Виргинія не чувствовала страха. Посредствомъ какой-то хитрости, которая осталась мнѣ неизвѣстною, мадамъ Бабетъ убѣдила Виргинію отправиться къ ней въ домъ въ тотъ самый часъ, когда графа де-Креки узнали на улицѣ и поспѣшно потащили къ фонарю. Когда Бабетъ привела Виргинію къ себѣ и заперла ее въ темную, небольшую клѣтку, только тогда сообщила она ей, что случилось съ ея отцомъ. Съ этого дня Виргинія не выходила за ворота, не переходила черезъ порогъ привратницкой. Я, конечно, не могу сказать, чтобъ мадамъ Бабетъ тяготилась постояннымъ присутствіемъ Виргиніи, или сожалѣла о побужденіи, которое заставило ее броситься стремглавъ ко всѣмъ извѣстному дому де-Креки послѣ того, какъ она съ трудомъ вырвалась изъ страшной толпы, которая схватила и повѣсила графа, поспѣшно задними переулками и аллеями увести дочь несчастнаго графа къ себѣ, спрятать сироту, счастливо-избѣгнувшую опасности, въ своей мрачной спальнѣ, и потомъ уже сообщить ей ужасное событіе; но мадамъ Бабетъ получала за свою должность привратницы весьма-скудное вознагражденіе отъ своего жаднаго брата. Деньги едва хватали на прокормленіе ея самой и подроставшаго мальчика; и хотя бѣдная Виргинія ѣла очень-немного, но мадамъ Бабетъ казалось, что бремя, которое она приняла на себя, не будетъ имѣть конца. Де-Креки были ограблены, разорены; родъ ихъ пресѣкся; оставалась одна только безпомощная дѣвушка, упавшая духомъ и разстроенная здоровьемъ; притомъ же господинъ Моренъ-сынъ, племянникъ мадамъ Бабетъ и сынъ виноторговца, обратилъ вниманіе на Виргинію, и хотя послѣдняя не давала ни малѣйшаго повода думать, что ей нравится искательство молодаго человѣка, тѣмъ не менѣе, въ то время, когда Клеманъ снова прибылъ въ Парижъ, мадамъ Бабетъ стала опасаться, что изъ-за Виргиніи можетъ выйти для нея что-нибудь худшее. Моренъ и его отецъ, конечно, имѣли свободный доступъ въ привратницкую гостиницы, принадлежавшей имъ; они имѣли на то право и какъ владѣльцы, и какъ родственники. Такимъ-образомъ сынъ-Моренъ случайно увидѣлъ Виргинію. Онъ, очень-естественно, замѣтилъ, что она стояла гораздо-выше его по званію, и по всему догадался, что ужасная гильнотина лишила ее естественныхъ покровителей; но онъ не зналъ ни ея настоящаго имени, ни положенія и не могъ упросить тётку, чтобъ она сообщила ему объ этомъ. Но ему было все-равно, была ли Виргинія принцеса, или крестьянка, онъ влюбился въ нее по-уши. Сначала видъ дѣвушки заставлялъ его скрывать свою любовь: онъ былъ робокъ и неловокъ; потомъ это чувство обнаруживалось глубокимъ, почтительнымъ благоговѣніемъ; мало-по-малу, однакожь, такимъ же образомъ, какъ разсуждала его тётка, Жакъ Моренъ дозволилъ надеждѣ изгнать изъ его сердца отчаяніе. Иногда онъ думалъ, что, можетъ-быть, черезъ нѣсколько лѣтъ... эта оставленная всѣми, безпомощная дѣвушка, заключенная въ грязной коморкѣ, обратится къ нему, какъ къ другу и покровителю... потомъ... потомъ... Между-тѣмъ Жакъ Моренъ сталъ чрезвычайно-любезенъ съ тёткой, на которую до того не обращалъ почти никакого вниманія. Онъ медлилъ съ разсчетами, приносилъ ей незначительные подарки и, въ заключеніе всего, сдѣлалъ своимъ любимцемъ и фаворитомъ Пьера, своего маленькаго кузена, который могъ разсказывать ему обо всемъ, что дѣлала мамзель Каннь, какъ называли Виргинію. Пьеръ очень-хорошо понималъ, съ какою цѣлью и съ какимъ намѣреніемъ дѣлалъ его кузенъ эти разспросы и, какъ я слышала, горячо привязался къ нему, прежде нежели Жакъ Моренъ сообщилъ ему въ-точности свои желанія.
"Клеману де-Креки нужно было много терпѣнья и тонкости длятого, чтобъ открыть убѣжище кузины. Старикъ садовникъ также принималъ это дѣло къ сердцу; судя по моимъ воспоминаніямъ, я могу сказать, что онъ исполнилъ бы всякую фантазію Клемана даже еслибъ то было дикая фантазія. Я разскажу вамъ послѣ, какимъ-образомъ я такъ хорошо узнала всѣ эти подробности.
"Когда Клеманъ два дня сряду возвратился домой изъ своихъ опасныхъ поисковъ, не добившись ни малѣйшаго успѣха, Жакъ настоятельно просилъ, чтобъ господинъ де-Креки позволилъ ему заняться этимъ дѣломъ. Онъ говорилъ, что, бывъ садовникомъ въ отелѣ де-Креки впродолженіе двадцати и болѣе лѣтъ, онъ имѣлъ право знать всѣхъ швейцаровъ, жившихъ въ это время въ домѣ графа; что онъ явится къ нимъ не чужимъ человѣкомъ, а старымъ другомъ, который желалъ бы возобновить прежнее пріятное знакомство, и что если разсказъ, который управляющій сообщилъ господину де-Креки въ Англіи, разсказъ о томъ, что мадемуазель скрывалась въ квартирѣ прежней привратницы, былъ справедливъ, то, безъ всякаго сомнѣнія, во время разговора скажутъ что-нибудь, касающееся ея. Такимъ-образомъ онъ убѣдилъ Клемана не выходить со двора; самъ же отправился въ гости, очевидно длятого, чтобъ поболтать.
"Вечеромъ онъ возвратился домой... Онъ видѣлъ мадемуазель де-Креки. Онъ сообщилъ Клеману все, что касалось мадамъ Бабетъ и что я разсказала вамъ. Конечно, онъ не узналъ ничего о честолюбивыхъ видахъ Морена-сына... онъ, кажется, даже и не зналъ о его существованіи. Мадамъ Бабетъ приняла его ласково, хотя и заставила простоять нѣсколько времени у подъѣзда, не пуская его въ свою квартиру. Но онъ сталъ жаловаться на сквозной вѣтеръ и на свой ревматизмъ, и она попросила его войти въ комнату, однакожъ предварительно заботливо осмотрѣлась кругомъ, чтобъ увидѣть, кто былъ въ комнатѣ. У ней не было никого, когда онъ вошелъ и сѣлъ; но, минуты черезъ двѣ, высокая, худощавая дѣвушка съ большими, подернутыми грустью глазами и съ блѣднымъ лицомъ показалась въ другой комнатѣ и, замѣтивъ его, удалилась. "Это мадемуазель Каннь" сказала мадамъ Бабетъ, совершенно безъ нужды. Еслибъ онъ не искалъ мадемуазель де-Креки, то едва-ли замѣтилъ бы появленіе и удаленіе дѣвушки.