Дорога, по которой мы пріѣхали, вела прямо къ надворной сторонѣ зданія.
Генбёри-Кортъ -- обширный домъ изъ краснаго кирпича, по-крайней-мѣрѣ, онъ частью обложенъ краснымъ кирпичемъ; привратницкая и стѣны, окружающія зданіе, изъ кирпича; на каждомъ углу каменныя украшенія; двери и окна, какіи вы видите въ Гемптен-Кортѣ. Съ надворной стороны крыша, двери съ сводами и каменные средники у оконъ -- все это (такъ обыкновенно говорила намъ леди Ледлоу) служитъ доказательствомъ, что Генбёри-Коргъ былъ нѣкогда монастыремъ. Тутъ была и комната настоятеля, только мы называли ее комнатой мистрисъ Медликоттъ; была и рига, въ которой хранилась собранная десятина и которая была такъ же обширна, какъ церковь; были и цѣлые ряды садковъ, къ которымъ въ прежнее время обыкновенно прибѣгали монахи въ постные дни. Но все это я увидѣла только впослѣдствіи. Въ первый же день я только замѣтила большое ползучее растеніе (которое, говорятъ, первый привезъ въ Англію одинъ изъ предковъ леди), вполовину покрывавшее лицевую сторону зданія. Какъ я неохотно разсталась съ своимъ защитникомъ въ почтовой каретѣ, такъ же неохотно разсталась я теперь съ Ренделемъ, моимъ новымъ другомъ, съ которымъ была знакома всего три часа. Но нельзя было помочь моему горю: я должна была идти въ домъ. Пройдя мимо величественнаго стараго джентльмена, отворившаго мнѣ двери, а вошла въ большую залу на правой рукѣ, которую послѣдніе солнечные лучи освѣщали чуднымъ краснымъ свѣтомъ; джентльменъ пошелъ потомъ впереди меня; мы поднялись нѣсколько ступенекъ и прошли по возвышенію, служившему, какъ я узнала впослѣдствіи, мѣстомъ обѣда для важныхъ лицъ; потомъ мы повернули влѣво, прошли цѣлый рядъ комнатъ, окнами въ великолѣпный садъ съ безчисленнымъ множествомъ цвѣтовъ, которые я замѣтила, несмотря на то, что уже были сумерки. Выйдя изъ послѣдней комнаты, мы поднялись на четыре ступени, затѣмъ мой проводникъ отдернулъ тяжелую шелковую занавѣску и я находилась въ присутствіи леди Ледлоу.
Она была очень-мала ростомъ и держала себя весьма-прямо. На ней былъ надѣтъ огромный кружевной чепецъ, чуть не вполовину всей ея фигуры; изъ-подъ него едва было видно ея голову (чепчики, которые завязывались подъ подбородкомъ, вошли въ употребленіе позже, и миледи очень не жаловала ихъ, говоря что дама въ такомъ уборѣ все-равно, что въ ночномъ чепцѣ). Спереди на чепцѣ красовался большой бантъ изъ бѣлыхъ атласныхъ лентъ; кругомъ головы шла широкая повязка изъ тѣхъ же лентъ, крѣпко-державшая чепецъ на мѣстѣ. Дорогая индійская муслиновая шаль была наброшена на ея плечи и грудь; на леди былъ передникъ изъ той же матеріи, черное шелковое платье съ короткими рукавами и манжетами, шлейфъ котораго былъ продѣтъ сквозь карманную прорѣшку, длятого, чтобъ укоротить платье до удобной длины; изъ-подъ платья виднѣлась стеганая шелковая юбка цвѣта лавенды. Полосы леди были бѣлы какъ снѣгъ, но я едва могла видѣть ихъ: они почти совершенно были закрыты чепцомъ; ея кожа, несмотря на лѣта, напоминала воскъ цвѣтомъ и твердостью; глаза она имѣла большіе, темноголубые; въ ея молодости они, должно-быть, составляли всю ея красоту, потому-что, сколько я могу припомнить, ни ротъ, ни носъ не представляли ничего особеннаго. У ея стула стояла большая налка съ золотымъ набалдашникомъ; но, кажется, палка служила болѣе признакомъ важности и достоинства, нежели для употребленія, по-тому-что старая леди, когда хотѣла, ходила такъ же легко и бодро, какъ пятнадцатилѣтняя дѣвушка; во время раннихъ прогулокъ по утрамъ, она бродила по аллеямъ такъ же, какъ любая изъ насъ.
Она встала, когда я вошла въ комнату. Я присѣла у самыхъ дверей (моя матушка всегда говорила мнѣ, что того требуетъ приличіе) и невольно приблизилась къ миледи. Она не протянула своей руки, но поднялась на цыпочки и поцаловала меня въ обѣ щеки.
-- Вы озябли, дитя мое. Вы напьетесь чаю со мною.
Она взяла со стола небольшой колокольчикъ и позвонила; изъ передней вошла въ комнату горничная и (все, казалось, ужь было приготовлено и ждало моего прибытіи) принесла фарфоровый сервизъ съ готовымъ чаемъ и тарелку съ тоненькими кусочками хлѣба съ масломъ, которые я могла бы съѣсть всѣ безъ всякаго усилія -- такъ голодна была я послѣ моей продолжительной поѣздки. Горничная сняла съ меня салопъ, и я сѣла, чрезвычайно-смущенная тишиною, осторожными шагами горничной по толстому ковру и нѣжнымъ голосомъ и яснымъ произношеніемъ леди Ледлоу. Чайная ложка ударилась о чашку съ рѣзкимъ шумомъ; этотъ шумъ, казалось, былъ здѣсь такъ необыкновененъ и неумѣстенъ, что я сильно покраснѣла. Глаза леди встрѣтились съ моими... взоръ темноголубыхъ глазъ ея былъ въ то же время и проницателенъ и мягокъ.
-- У васъ руки очень озябли, моя милая; снимите перчатки (на мнѣ были толстыя перчатки изъ ланьей кожи; и не смѣла снять ихъ безъ позволенія), дайте я потру и отогрѣю ваши руки... по вечерамъ теперь очень-холодно.
И она взяла мои большія красныя руки въ свои, мягкія, теплыя бѣлыя руки, которыя были всѣ въ кольцахъ. Потомъ она пристально посмотрѣла мнѣ въ лицо и сказала:
-- Бѣдный ребенокъ! И вы самая старшая изъ девяти! У меня была дочь, которая теперь была бы вамъ ровесница; а все-таки не старшая изъ девяти.
Затѣмъ наступило молчаніе; потомъ она позвонила и приказала горничной, Адамсъ, показать мнѣ мою комнату.