Комната была такъ мала, что, я думаю, она непремѣнно служила прежде кельей. Стѣны были каменныя, выбѣленныя; постель изъ бѣлаго канифаса. Съ каждой стороны кровати лежало на полу по небольшому куску краснаго половика и стояли два стула. Въ смежномъ чуланѣ помѣщались мой рукомойникъ и туалетный столъ. На стѣнѣ, прямо противъ кровати, былъ написанъ текстъ изъ священнаго писанія; ниже висѣла гравюра, довольно-обыкновенная въ тѣ времена, изображавшая короля Георга и королеву Шарлотту со всѣми многочисленными дѣтьми ихъ до самой крошечной принцессы Амаліи въ дѣтской ходулькѣ. Съ каждой стороны висѣлъ небольшой портретъ, также гравированный; съ лѣвой -- Людовика XVI-го, съ правой -- Маріи-Антуанетты. На каминѣ лежали трутница и молитвенникъ. Сколько я помню, вотъ все, что было въ комнатѣ. И дѣйствительно, въ то время люди не мечтали о письменныхъ столахъ, чернильницахъ, портфеляхъ, удобныхъ креслахъ и еще Богъ-вѣсть о чемъ. Мы ходили въ наши спальни (такъ учили насъ), для того только, чтобъ одѣваться, спать, молиться.
Вскорѣ меня позвали ужинать. Я послѣдовала за молодою леди, которая пришла за мною. Она повела меня внизъ по широкой отлогой лѣстницѣ въ большую залу, черезъ которую я проходила прежде, когда шла въ комнату леди Ледлоу. Въ залѣ находились еще четыре молодыя дѣвицы; всѣ онѣ стояли и не говорили ни слова; онѣ поклонились мнѣ, когда я вошла въ залу. Онѣ были одѣты однообразно, какъ-бы по формѣ: муслиновые чепцы съ голубыми лентами, повязанными вокругъ головы, простые муслиновые платки, лиловые передники и суконныя цвѣтныя платья. Онѣ стояли всѣ вмѣстѣ неподалеку отъ стола, на которомъ поставленъ былъ ужинъ: пара холодныхъ цыплятъ, саладъ и сладкій пирогъ изъ фруктовъ. На возвышеніи помѣщался круглый столъ меньшаго размѣра; на немъ находились серебряная кружка съ молокомъ и небольшой круглый хлѣбецъ. Къ столу было придвинуто рѣзное кресло, на спинкѣ котораго виднѣлась графская корона. Я думала, что кто-нибудь изъ дѣвицъ заговоритъ со мною, но онѣ были робки, а я и подавно; или тому была другая причина. Почти минуту спустя послѣ того, какъ я вошла въ дверь съ нижняго конца залы, леди появилась въ двери, которая вела на возвышеніе; мы присѣли чрезвычайно-низко; я сдѣлала это потому, что видѣла какъ низко присѣли другія. Она остановилась и съ минуту смотрѣла на насъ.
-- Дѣвицы, сказала она: -- прошу васъ принять ласково Маргариту Даусенъ.
Онѣ обходились со мною любезно, вѣжливо, какъ обращаются съ чужимъ человѣкомъ, но разговоръ касался только ужина. Когда ужинъ кончился и одна изъ насъ прочла молитву, миледи позвонила, служанки вошли въ комнату и убрали все со стола; потомъ онѣ принесли небольшой налой и поставили его на возвышеніе; всѣ мы столпились около него, и миледи позвала одну изъ дѣвицъ на возвышеніе и приказала ей читать псалмы и поученія, назначенныя для настоящаго дня. Какъ испугалась бы я, еслибъ была на ея мѣстѣ! То не были молитвы. Миледи считала расколомъ имѣть другія молитвы кромѣ тѣхъ, которыя находились въ молитвенникѣ; какъ она сама не стала бы читать проповѣдь въ приходской церкви, такъ и не позволила бы читать молитвы въ частномъ домѣ никакому человѣку, непринадлежавшему къ духовному званію. Я даже не знаю, заслужилъ ли бы пасторъ ея одобреніе, еслибъ сталъ читать молитвы въ несвященномъ мѣстѣ.
Она была фрейлиной королевы Шарлотты, такъ-какъ принадлежала къ древнему роду Генбёри, который послѣ большаго могущества при Плантагенетахъ, и была наслѣдницею всей земли, остававшейся семейству отъ большихъ помѣстій, которыя въ прежнее время составляли четыре отдѣльныя графства. Генбёри-Кортъ принадлежалъ ей по праву. Она вышла замужъ за лорда Ледлоу и долго жила въ его различныхъ помѣстьяхъ, не заглядывая въ свой дѣдовскій замокъ. Изъ всѣхъ ея дѣтей въ живыхъ остался только одинъ ребенокъ: они по большей части умерли въ имѣніяхъ лорда Ледлоу; вслѣдствіе этого миледи получила отвращеніе ко всѣмъ этимъ мѣстамъ и сильно желала вовратиться въ Генбёри-Кортъ, гдѣ она, дѣвушкой, была такъ-счастлива. Я думаю, ея дѣвичество было счастливѣйшею порою ея жизни; большая часть ея разсужденій въ то время, когда я узнала ее, казались чрезвычайно-странными, но они были общими, господствующими пятьдесятъ лѣтъ назадъ. Напримѣръ, въ то время, какъ я жила въ Генбёри-Кортѣ, только-что начали раздаваться требованія образованія; мистеръ Рекзъ завелъ воскресныя школы, нѣкоторые пасторы признавали столь же необходимымъ учить письму и ариѳметикѣ, какъ чтенію. Миледи не хотѣла и слышать объ этомъ: это значитъ вводить равенство, сѣять революцію, говорила она. Когда приходила наниматься въ услуженіе молодая дѣвушка, миледи требовала ее къ себѣ, разсматривала наружность и одежду и разспрашивала ее о ея семействѣ. Послѣднее обстоятельство имѣло въ глазахъ миледи особенную важность: она говорила, что дѣвушка, которая останется равнодушною, когда ее изъ участія или изъ любопытства спросятъ о ея матери или о маленькомъ братѣ, или о сестрѣ (если она не сирота), что такая дѣвушка едва-ли будетъ хорошей служанкой. Потомъ она заставляла ее разуть ногу, чтобъ посмотрѣть, хорошо и опрятно ли была она обута. Потомъ приказывала ей прочесть молитву Господню и символъ вѣры. Затѣмъ спрашивала, умѣетъ ли она писать. Если первые пункты оказывались удовлетворительными, но въ то же время дѣвушка умѣла писать, то лицо миледи омрачалось. Это обманывало ея ожиданія; она поставила себѣ за правило, отъ котораго никогда не уклонялась, не нанимать служанки, умѣющей писать. Миледи, однакожь, нарушала это правило; это случилось два раза и въ обоихъ случаяхъ она подвергла дѣвушку большему и необыкновенному испытанію, заставивъ ее прочестъ наизусть десять заповѣдей. Одна живая, молодая дѣвушка (мнѣ было жаль ее; впрочемъ, она, впослѣдствіи, вышла замужъ за богатаго торговца сукнами, въ Шрьюзбёри), которая выдержала испытаніе очень-удовлетворительно, если взять во вниманіе то, что она умѣла писать, испортила все дѣло, быстро присовокупивъ, послѣ десятой заповѣди:
-- Если угодно вашей милости, я могу вести счеты.
-- Ступай вонъ! торопливо воскликнула миледи.-- Ты годишься только для торговли, а не мнѣ въ услуженіе.
Дѣвушка вышла изъ комнаты совершенно-убитая; не прошло, однакожъ, минуты, миледи послала меня распорядиться, чтобъ дѣвушку прежде накормили; и дѣйствительно, она опять позвала ее къ себѣ, но дала ей Библію и приказала остерегаться французскихъ правилъ жизни, при помощи которыхъ французы стали рубить головы своимъ королямъ и королевамъ.
Бѣдная дѣвушка, съ распухшими отъ слезъ глазами, сказала:
-- Помилуйте, миледи, я не сдѣлаю никакого вреда мухѣ, а не только-что королю, и я терпѣть не могу ни французовъ, ни лягушекъ.