"Все, что я вамъ сообщила, разсказывалъ мнѣ Пьеръ; я записала его разсказъ въ то время. Но на этомъ мѣстѣ разсказъ Пьера прерывался. На другой день утромъ, когда встала мадамъ Бабетъ, Виргинія исчезла, и нѣсколько времени ни старуха, ни Пьеръ, ни Моренъ не могли открыть слѣдовъ дѣвушки.
"Теперь я должна сообщить вамъ разсказъ, который передалъ управляющему Флешье, старикъ садовникъ Жакъ. Вы помните, что Клеманъ, по прибытіи въ Парижъ, остановился у Жака. Старикъ не могъ запомнить случившагося такъ хорошо, какъ Пьеръ; со старостью у Жака очень притупилась память, между-тѣмъ, какъ Пьеръ, вѣроятно, часто припоминалъ событія въ связи, мысленно составлялъ изъ нихъ разсказъ, такъ-сказать, пьесу. Тѣмъ болѣе, что онъ впослѣдствіи очень-часто былъ совершенно одинъ, когда онъ поступилъ въ военную службу, на караулѣ, въ лагерѣ, и когда былъ въ плѣну на чужбинѣ, въ темницѣ, гдѣ онъ томился нѣсколько лѣтъ. Когда Клеману отказали въ ночлегѣ въ отелѣ Дюгекленъ, то онъ, какъ я уже сказала, возвратился на чердакъ садовника. Клеманъ скрылся сюда по нѣсколькимъ причинамъ: вопервыхъ, пока онъ находился здѣсь, его и его врага раздѣляла вся длина города. Почему Моренъ сдѣлался его врагомъ, или въ какой степени онъ питалъ къ нему отвращеніе или ненависть -- Клеманъ, конечно, не могъ рѣшить этого. Затѣмъ онъ возвратился къ Жаку еще потому, что, по его убѣжденію, чѣмъ чаще онъ мѣнялъ свое мѣстопребываніе, тѣмъ труднѣе могъ онъ возбудить подозрѣніе, или тѣмъ труднѣе могли узнать его. Наконецъ, старику была извѣстна его тайна и Жакъ былъ его союзникъ, хотя и весьма-незначительный. Жаку пришелъ въ голову планъ сообщенія посредствомъ пучковъ гвоздики. Жакъ досталъ Клеману послѣдній (такъ думалъ бѣдный молодой человѣкъ) костюмъ, который онъ долженъ былъ носить въ Парижѣ. То былъ костюмъ зажиточнаго лавочника, непринадлежавшаго ни къ какому особенному классу; онъ былъ бы совершенно-приличенъ на молодомъ человѣкѣ, который принадлежалъ къ низшему званію; но когда Клеманъ надѣлъ это платье -- онъ, вѣроятно, носилъ и это платье съ прирожденными ему граціею и изяществомъ, о которыхъ я уже говорила вамъ -- то въ переодѣтомъ молодомъ человѣкѣ безъ труда можно было узнать дворянина. Казалось, ни грубая одежда, ни неуклюжій фасонъ не могли скрыть дворянина, имѣвшаго тридцать предковъ; потому-что лишь только Клеманъ прибылъ на мѣсто свиданія, его немедленно узнали люди, которымъ, послѣ донесенія Морена, было поручено схватить его. Жакъ, слѣдовавшій за молодымъ человѣкомъ въ нѣкоторомъ разстояніи съ узелкомъ подъ-мышкой, въ которомъ находился женскій костюмъ для Виргиніи, видѣлъ, какъ четыре человѣка бросились на Клемана, какъ послѣдній съ быстротою молніи въ ту же минуту выдернулъ шпагу, скрытую въ грубой палкѣ, видѣлъ, какъ онъ живо сталъ въ оборонительное положеніе и началъ защищаться съ быстротою и ловкостью человѣка, превосходно-владѣвшаго оружіемъ. "Но къ чему могла повести его храбрость?" жалобно говорилъ Жакъ, какъ разсказывалъ мнѣ Флешье. Сильный ударъ, нанесенный тяжелою дубиною по рукѣ, въ которой де-Креки держалъ шпагу, заставилъ руку опуститься. Жаку показалось, что ударъ былъ нанесешь однимъ изъ зрителей, которые въ это время собрались около страшной схватки. Не прошло и минуты, какъ господинъ Жака, его добрый маркизъ, лежалъ подъ ногами толпы, и хотя онъ тотчасъ же снова поднялся, не получивъ почти никакого ушиба -- такъ быстръ и ловокъ былъ мой бѣдный Клеманъ!-- но старый садовникъ успѣлъ уже продраться впередъ и съ странною божбою и проклятіями объявилъ себя приверженцемъ слабѣйшей стороны, приверженцемъ бывшаго аристократа. Этого было достаточно. Жакъ получилъ два-три добрые удара, которые на самомъ дѣлѣ назначались его господину; потомъ, прежде нежели бѣдный старикъ успѣлъ опомниться, ему связали руки на спинѣ женскими подвязками, которыя одна изъ женщинъ въ толпѣ безъ церемоніи передъ всѣми сняла съ своихъ ногъ, когда услышала, для чего были нужны ея подвязки. Бѣдный Жакъ былъ совершенно оглушенъ случившимся; онъ потерялъ изъ вида своего господина и не зналъ, куда вели его. Голова у него болѣла страшно отъ ударовъ, которые нанесли ему. Наступили уже сумерки, хотя былъ іюнь мѣсяцъ, и онъ только тогда совершенно понялъ, что случилось, когда его ввели въ одну изъ огромныхъ залъ монастыря, гдѣ помѣщались всѣ, которымъ не было еще назначено мѣсто содержанія. Двѣ желѣзныя лампы, прикрѣпленныя цѣпями къ потолку, бросали свѣтъ на очень-небольшое пространство. Жакъ случайно споткнулся о тѣло, лежавшее на полу. Спавшій застоналъ; извиненія старика поразили слухъ его господина, который до этого времени не замѣтилъ затруднительнаго положенія своего вѣрнаго Жака. И вотъ, прислонившись къ столбу, просидѣли они вмѣстѣ цѣлую ночь, жали другъ другу руки и старались подавить выраженія страданій, боясь своими жалобами увеличить горесть другихъ. Въ эту ночь они стали искренними друзьями, несмотря на различіе возраста и положенія. Обманутыя надежды, настоящія сильныя страданія, неизвѣстная безотрадная будущность заставляли ихъ искать утѣшенія въ бесѣдѣ о прошломъ. Молодой де-Креки и садовникъ спорили между собою, припоминая на какой изъ множества трубъ свилъ свое гнѣздно скворецъ -- тотъ скворецъ, гнѣздо котораго, какъ вы, вѣроятно, помните, Клеманъ прислалъ Юрайену -- и разбирая достоинство различныхъ шпалерныхъ грушъ, которыя расли, а можетъ-быть растутъ еще и теперь, въ старомъ саду отеля де-Креки. Къ утру оба заснули. Старикъ проснулся первый. Ему казалось, что его страданія уменьшились, по-крайней-мѣрѣ онъ не чувствовалъ прежней боли; но Клеманъ стоналъ и вскрикивалъ въ лихорадочномъ снѣ. Въ его разбитой рукѣ начинало дѣлаться воспаленіе; кромѣ-того, онъ чувствовалъ боль отъ пинковъ, которые посыпались на него со всѣхъ сторонъ, когда онъ упалъ подъ ноги толпы. Старикъ грустно посмотрѣлъ на блѣдныя, сухія губы и пылавшія щеки юноши, обнаруживавшія страданія, неуменьшавшіяся даже и во снѣ; въ это время Клеманъ громко вскрикнулъ и тѣмъ обезпокоилъ своихъ несчастныхъ сосѣдей, дремавшихъ въ неудобныхъ положеніяхъ по всей комнатѣ. Они обратились къ нему съ проклятіями, требуя, чтобъ онъ замолчалъ, и затѣмъ, отвернувшись отъ него, старались снова забыть во снѣ собственное несчастіе. Вы должны знать, что кровожадная чернь не насытилась тѣмъ, что гильйотинировала и вѣшала всѣхъ дворянъ, которые только попадались въ ея руки, но обратилась за жертвами къ своей средѣ и, безъ всякаго разбора, доносила сама на себя; такимъ-образомъ въ то время, когда были схвачены Клеманъ и Жакъ, съ ними въ темницѣ было немного лицъ дворянской крови, а еще менѣе людей воспитанныхъ. Услышавъ сердитую брань и проклятія, Жакъ счелъ благоразумнымъ разбудить своего господина, лихорадочный, безпокойный сонъ котораго могъ вызвать еще большую непріязнь въ толпѣ. Нѣжно приподнявъ молодаго человѣка, онъ придвинулся къ нему и поддерживалъ его, служа нѣкоторымъ образомъ подушкою. Движеніе разбудило Клемана; онъ сталъ бредить, говорилъ странныя вещи, произносилъ имя Виргиніи, имя, которое онъ не рѣшился бы назвать въ такомъ мѣстѣ, еслибъ онъ помнилъ себя. Но Жакъ обладалъ столь же нѣжнымъ чувствомъ, какъ женщина, хотя онъ не умѣлъ ни читать, ни писать... Онъ нагнулъ голову и просилъ своего господина сообщить ему шопотомъ, что онъ долженъ передать мадмуазель де-Креки... Бѣдный Клеманъ! онъ зналъ чѣмъ все кончатся; онъ зналъ, что ему уже не удастся бѣжать въ платьѣ норманскаго фермера или какой-нибудь другой одеждѣ! Если его постигнетъ такая судьба, то Жакъ долженъ будетъ отправиться къ мадмуазель де-Креки и сказать ей, что ея кузенъ любилъ ее въ послѣднія минуты своей жизни такъ же, какъ онъ любилъ ее прежде; ч; о еслибъ онъ былъ живъ, она никогда не услышала бы отъ него ни одного слова о его любви, такъ-какъ онъ зналъ, что она, царица его сердца, не могла бы быть счастлива съ нимъ, и что, наконецъ, возвращаясь во Францію, онъ вовсе не думалъ заслужить ея любовь своимъ самопожертвованіемъ, но хотѣлъ только, если то возможно, имѣть исключительное право помочь той, которую любилъ. Потомъ Клеманъ, очевидно безъ всякой связи, произносилъ слово "франты" и тому подобныя выраженія -- такъ разсказывалъ управляющему Флешье старый Жакъ и присовокуплялъ, что, при одномъ словѣ "франтъ" страданія его господина возобновлялись въ сильной степени, и что онъ, Жакъ, не зналъ чѣмъ объяснить себѣ это.
"Лѣтнее утро медленно проникало въ мрачную темницу, и когда Жанъ могъ осмотрѣться кругомъ (его господинъ заснулъ на его плечѣ, но сонъ его все еще былъ безпокойный, лихорадочный, сопровождавшійся безпрестаннымъ вздрагиваньемъ), то увидѣлъ, что въ числѣ заключенныхъ находилось много женщинъ.
("Я слышала отъ нѣкоторыхъ людей, бывшихъ въ темницѣ, но впослѣдствіи получившихъ свободу, что выраженіе отчаянія и агоніи, отражавшіяся на лицахъ заключенныхъ при первомъ пробужденіи, когда они начинали сознавать всю безнадежность своего положенія, что это выраженіе никогда не изглаживалось изъ памяти очевидцевъ; это выраженіе, какъ мнѣ говорили, исчезало съ лицъ женщинъ скорѣе, нежели съ лицъ мужчинъ").
"Бѣдный старикъ Жакъ старался переломить себя и не заснуть, опасаясь, что можетъ какъ-нибудь нечаянно причинить боль распухлой рукѣ своего господина. Усталость, однакожь, одолѣвала его, несмотря на всѣ его усилія; наконецъ онъ почувствовалъ, что долженъ уступить непреодолимому влеченію, хотя на нѣсколько минутъ. Но въ это самое время у дверей сдѣлалась какая-то тревога. Жакъ открылъ глаза.
-- Рано же тюремщикъ пришелъ съ завтракомъ! сказалъ кто-то лѣниво.
-- Въ этомъ проклятомъ мѣстѣ такая темнота, что намъ все будетъ казаться рано, возразилъ другой.
"Между-тѣмъ, переговоры у дверей продолжались. Наконецъ, кто-то вошелъ, но не тюремщикъ, а женщина. Дверь тотчасъ же затворилась за нею. Женщина сдѣлала только два или три шага; переходъ отъ свѣта въ темноту былъ слишкомъ-внезапенъ, и она должна была выждать нѣсколько минутъ длятого, чтобъ различить окружавшіе ее предметы. Жакъ совершенно открылъ глаза, его вовсе не клонило ко сну. Въ вошедшей онъ узналъ мадмуазель де-Креки; она рѣшительно и быстро осматривалась кругомъ. Вѣрное сердце старика читало въ большихъ, ясныхъ, смѣлыхъ глазахъ дѣвушки, какъ въ открытой книгѣ. Если его господинъ и умретъ здѣсь изъ-за нея, то, по-крайней-мѣрѣ, онъ умретъ на ея рукахъ.
-- Онъ здѣсь! произнесъ онъ шопотомъ, когда она почти коснулась его платьемъ, проходя мимо и не узнавъ его во мракѣ, господствовавшемъ въ темницѣ.
-- Богъ да благословитъ васъ, мой другъ! тихо сказала она, замѣтивъ положеніе старика. Бѣдный садовникъ опирался на столбъ, держалъ Клемана, какъ слабаго ребенка, на своей груди и въ то же время одною рукою поддерживалъ разбитую руку молодаго человѣка. Виргинія сѣла къ старику и протянула свои руки, потомъ осторожно положила голову Клемена къ себѣ на плечо, осторожно приняла на себя трудъ поддерживать больную руку. Клеменъ лежалъ на полу, но она поддерживала его и Жакъ могъ теперь встать, выпрямиться и расправить свои окоченѣвшіе утомленные члены; потомъ онъ сѣлъ въ нѣкоторомъ отдаленіи и все время смотрѣлъ на обоихъ, пока, наконецъ, заснулъ. Клеманъ тихо произнесъ имя Виргиніи, когда молодая дѣвушка своими движеніями вызвала его на минуту изъ безчувственнаго состоянія, въ которомъ онъ находился; но молодой человѣкъ произнесъ это имя безсознательно Онъ совершенно открылъ глаза, прямо посмотрѣлъ въ лицо Виргиніи, наклонившейся къ нему и сильно покраснѣвшей отъ его пристальнаго взгляда, но молодая дѣвушка не шевелилась, боясь возобновить его боли. Клеманъ долго смотрѣлъ на нее, не произнося ни слова; потомъ тяжелыя вѣки медленно закрылись и онъ снова погрузился въ тревожную дремоту. Онъ, можетъ-быть, не узналъ своей кузины или, можетъ-быть, ея присутствіе только дополняло его видѣнія, и такимъ-образомъ ея видъ не могъ пробудить его.