"Когда Жакъ проснулся, то уже разсвѣло совершенно, на сколько можно было заключить о томъ по слабому свѣту въ темницѣ. Около него стоялъ завтракъ -- обыкновенная тюремная порція хлѣба и вина. Онъ, вѣроятно, спалъ крѣпко. Старикъ посмотрѣлъ на своего господина. Онъ увидѣлъ, что Клеманъ узналъ Виргинію какъ глазами, такъ и сердцемъ. Они смотрѣли другъ другу въ лицо и улыбались: они, казалось, забыли, что находились въ печальной комнатѣ со сводами въ мрачномъ монастырѣ, и воображали себя въ озаренныхъ солнцемъ версальскихъ садахъ среди музыки и веселья. Имъ, очевидно, нужно было многое передать другъ другу: ихъ вопросы и отвѣты, которые они произносили шопотомъ, казалось, не кончатся.
"Виргинія перевязала разбитую руку; она достала откуда-то два деревянные лубка; а одинъ изъ заключенныхъ, вѣроятно, нѣсколько знакомый съ хирургіею, связалъ ихъ. Жакъ бѣдствовалъ болѣе своихъ господъ: его старые члены ныли и безпрестанно напоминали о проведенной имъ ночи, между-тѣмъ какъ его господа, вѣроятно, услышали пріятныя извѣстія: они имѣли такой веселый и счастливый видъ. Несмотря на то, физическія страданія и боль Клемана не прекращались, а Виргинія добровольно сдѣлалась плѣнницей въ страшномъ монастырѣ, изъ котораго выходили только на гильйотину -- но они были вмѣстѣ, они любили другъ друга, они, наконецъ, понимали другъ друга.
"Когда Виргинія увидѣла, что Жакъ проснулся и медленно принялся за свой завтракъ, то встала съ деревянной скамейки, на которой сидѣла, подошла къ нему и, протянувъ руки и не позволяя ему встать, чрезвычайно-ласково благодарила его за дружескія услуги, оказанныя имъ Клеману. Самъ Клеманъ, слѣдуя за Виргиніей, подошелъ къ нему ни нетвердыми шагами, какъ человѣкъ, у котораго страшно болѣла и кружилась голова, и благодарилъ бѣднаго старика, который, вставь на ноги, находился такимъ-образомъ между ними и чуть не плакалъ, слыша, какъ они превозносили его вѣрность, по его мнѣнію, почти-невольную... Вѣрность была какъ бы инстинктомъ въ людяхъ добраго стараго времени, когда еще не было и помину о вашемъ образованномъ непонятномъ языкѣ. Такъ прошло два дня. Единственнымъ событіемъ былъ утреній вызовъ жертвъ, извѣстное число которыхъ звали на судъ каждый день. Идти на судъ значило быть осужденнымъ. Всѣ заключенные становились серьёзными, когда приближалось время вызова. Побольшей-части жертвы шли на судъ съ покорностью, безъ жалобъ, и нѣсколько времени послѣ ихъ ухода, говоря сравнительно, воцарялось молчаніе. Мало-по-малу, однакожь (такъ разсказывалъ Жакъ), разговоры или веселость возобновлялись. Люди, по своей природѣ, не могутъ вынесть постоянный гнетъ столь-сильной заботы, не силясь освободиться отъ него тѣмъ, что обращаютъ свои мысли на что-нибудь другое. Жакъ разсказывалъ, что Клеманъ и Виргинія безпрестанно говорили о-прошломъ... безпрестанно обращались другъ другу съ вопросомъ: "помнители вы это?" или: "помните вы то?" Иногда казалось ему, что они забывали гдѣ находятся и что ожидало ихъ. Но Жакъ не забывалъ этого, и съ каждымъ днемъ страшился все болѣе-и-болѣе, по мѣрѣ того, какъ число жертвъ уменьшалось.
"На третій день послѣ ихъ заключенія тюремщикъ ввелъ въ темницу человѣка, котораго Жакъ не узналъ и на котораго онъ потому не обратилъ никакого вниманія: старый садовникъ считалъ своею обязанностью безпрестанно смотрѣть за своимъ господиномъ и милою молодою барышнею (какъ онъ всегда называлъ Виргинію, разсказывая свою исторію). Жакъ думалъ, что новопришедшій былъ другъ тюремщика: оба они, казалось, были хорошо знакомы другъ съ другомъ, и тюремщикъ нѣсколько минутъ разговаривалъ съ посѣтителемъ прежде, чѣмъ оставилъ послѣдняго въ темницѣ. Такимъ-образомъ Жакъ чрезвычайно удивился, когда, нѣсколько времени спустя, послѣ прихода новаго посѣтителя, онъ оглянулся и увидѣлъ какой свирѣпый, пристальный взглядъ незнакомецъ вперилъ въ его господина и мадмуазель де-Креки. Клеманъ и Виргинія завтракали; Жакъ, какъ умѣлъ, помѣстилъ завтракъ на скамейкѣ, прикрѣпленной къ стѣнѣ; Виргинія сидѣла на своей низенькой подножной скамеечкѣ. Клеманъ полулежалъ возлѣ нея на полу и охотно позволялъ ея прелестнымъ бѣлымъ пальчикамъ кормить его; Виргинія, какъ разсказывалъ Жакъ, непремѣнно хотѣла дѣлать для Клемана все, что могла, желая, чтобъ онъ какъ-можно-менѣе тревожилъ свою больную руку. Дѣйствительно, Клеманъ становился съ каждымъ днемъ слабѣе-и-слабѣе: душевныя боли терзали его еще болѣе, нежели раны, полученныя имъ въ схваткѣ, окончившейся его заключеніемъ. Незнакомецъ обратилъ на себя вниманіе Жака вздохомъ, походившемъ на стонъ. Услышавъ стонъ, трое заключенныхъ обернулись. На лицѣ Клемана выразилось презрительное равнодушіе, на лицѣ же Виргиніи -- холодная ненависть. Жакъ говорилъ, что никогда не видалъ такого выраженія ненависти и никогда, вѣроятно, не увидитъ. Но послѣ такого проявленія чувства, Виргинія устремила пристальный взглядъ въ другую сторону, противоположную той, гдѣ стоялъ незнакомецъ... стоялъ неподвижно, не сводя глазъ съ дѣвушки. Наконецъ, онъ сдѣлалъ шагъ впередъ.
-- Мадмуазель... прошепталъ онъ.
У ней не шевельнулась даже рѣсница.
-- Мадмуазель!.. повторилъ онъ, и въ его голосѣ слышалась столь-искренняя мольба, что даже Жакъ, незнавшій, кто былъ этотъ человѣкъ, сжалился надъ нимъ, увидѣвъ выражаніе жестокости на лицѣ своей молодой барышни.
"Нѣсколько минутъ длилось совершенное молчаніе. Затѣмъ голосъ нерѣшительно произнесъ:
-- Милостивый государь!..
"Клеманъ не могъ сохранить такое же ледяное хладнокровіе, какъ Виргинія; онъ поворотилъ голову нетерпѣливо и съ отвращеніемъ; но это движеніе только ободрило незнакомца.