"Жакъ получилъ свободу. Онъ сказалъ Морену, что всѣ его усилія убѣдить мадмуазель де-Креки были безполезны; потомъ, не обращая вниманія на то, какое впечатлѣніе произвели его слова на молодаго человѣка, сталъ ожидать выхода Клемана и Виргиніи. Когда они вышли изъ палаты, онъ послѣдовалъ за ними на Гревскую Площадь. Онъ видѣлъ, какъ они взошли на помостъ и вмѣстѣ вставали на колѣни, какъ ихъ потомъ подняли нетерпѣливые исполнители казни; потомъ Виргинія умоляла палача о чемъ-то: вѣроятно, вслѣдствіе, ея мольбы, Клеманъ первый подошелъ къ гильйотинѣ и былъ казненъ (въ эту самую минуту въ толпѣ послѣдовало какое-то движеніе: казалось, кто-то старался пробраться къ эшафоту). Наконецъ Виргинія, обратившись лицомъ къ гильйотинѣ, медленно перекрестилась и стала на колѣни.
"Жакъ закрылъ глаза, отуманенные слезами. Звукъ пистолетнаго выстрѣла заставилъ его придти въ себя. Виргиніи уже не было... на ея мѣстѣ стояла новая жертва... а тамъ, гдѣ, за пять минутъ передъ тѣмъ, произошло движеніе въ толпѣ, нѣсколько человѣкъ уносили мертвое тѣло. Человѣкъ застрѣлился, говорили въ толпѣ. Пьеръ сообщилъ мнѣ, кто былъ этотъ человѣкъ".
IX.
Послѣ нѣкотораго молчанія, я рѣшилась спросить, что сталось съ мадамъ де-Креки, матерью Клемана.
-- Она никогда больше не спрашивала о своемъ сынѣ, сказала леди Ледлоу.-- Она, вѣроятно, узнала, что его не было въ живыхъ; но никто изъ насъ не могъ догадаться, какимъ-образомъ стала извѣстна ей смерть сына. Впослѣдствіи Медликоттъ вспомнила, что около этого времени, если не въ тотъ самый понедѣльникъ (Медликоттъ до сегодня увѣряетъ, что это было въ тотъ самый день), іюня девятнадцатаго, когда былъ казненъ ея сынъ, мадамъ де-Креки перестала румяниться и осталась въ постели, какъ -- бы чувствуя, что лишилась всего, что ей было дорого въ жизни. Конечно, это случилось около этого времени. Сонъ мадамъ де-Креки произвелъ на Медликоттъ сильное впечатлѣніе (этотъ самый сонъ сообщила мадамъ де-Креки и милорду, когда онъ, какъ я вамъ говорила, просилъ ее отпустить сына въ Парижъ; лордъ Ледлоу былъ также разстроенъ разсказомъ). Мадамъ де-Креки видѣла образъ Виргиніи, единственный свѣтлый предметъ среди окружавшей ночной тьмы... Виргинія улыбалась Клеману и манила его къ гильйотинѣ... вдругъ свѣтлое привидѣніе остановилось безъ движенія; страшный мракъ сталъ мало-по-малу разсѣваться, и мадамъ де-Креки увидѣла вокругъ себя мрачныя сырыя стѣны, которыя видѣла однажды и никогда не могла забыть -- стѣны склепа въ капеллѣ семейства де-Креки въ Сен-Жерменъ Оксерроа -- въ склепѣ лежали рядомъ съ предками два послѣдніе члена фамиліи де-Креки... затѣмъ раздался шумъ затворявшейся большой двери, которая вела въ склепъ -- и мадамъ де-Креки проснулась. Медликоттъ, на которую, какъ я уже говорила, разсказъ объ этомъ произвелъ сильное впечатлѣніе, готова была вѣрить въ сверхъестественное и говорила, что мадамъ де-Креки какимъ-то таинственнымъ образомъ узнала о смерти сына въ тотъ самый день и въ тотъ самый часъ, когда онъ былъ казненъ, и что послѣ этого она ужь больше не тревожилась: она впала въ нѣмое отчаяніе.
-- Что жь сталось съ нею, миледи? снова спросила я.
-- Что жь могло случиться съ нею? возразила леди Ледлоу.-- Ее ужь ничѣмъ нельзя было заставить встать, и она умерла годъ спустя послѣ отъѣзда своего сына. Она постоянно оставалась въ постели; въ ея комнатѣ царствовалъ полумракъ; она оборачивалась лицомъ къ стѣнѣ, если кто-нибудь входилъ къ ней, кромѣ Медликоттъ. Она почти не говорила и умерла бы съ голоду, еслибъ Медликоттъ не заботилась о ней, не подносила пищи къ ея губамъ -- словомъ, не кормила бы ее такъ, какъ старыя птицы кормятъ молодыхъ. Въ срединѣ лѣта я и милордъ оставили Лондонъ. Мы хотѣли -- было взять ее съ собой въ Шотландію, но докторъ -- все тотъ же, который лечилъ ее въ Лейстер-Скверѣ -- запрещалъ всякую перемѣну; въ то время онъ привелъ столь дѣльныя основанія въ подтвержденіе своего мнѣнія, что я согласилась съ нимъ. При больной оставались Медликоттъ и дѣвушка; за ней ухаживали съ чрезвычайною заботливостью. Возвратившись, мы застали ее еще въ живыхъ. Она, казалось, была въ томъ же самомъ положеніи, въ какомъ находилась, когда я выѣхала изъ Лондона. Но Медликоттъ увѣряла меня, что больная была гораздо-слабѣе, и однажды утромъ, когда и только-что проснулась, мнѣ сказали, что мадамъ де-Креки умерла. Я послала за Медликоттъ, которая мало-по-малу очень привязалась къ больной и била весьма-опечалена ея смертью. Она сообщила мнѣ, что около двухъ часовъ ее разбудило необыкновенное безпокойство мадамъ де-Креки; она подошла къ кровати и увидѣла, что бѣдная женщина медленно, но постоянно подымала и опускала свою исхудавшую руку и говорила про-себя жалобнымъ голосомъ: "И не благословила его, когда онъ оставилъ меня... я не благословила его, когда онъ оставилъ меня!" Медликоттъ дала ей ложки двѣ желе и, помѣстившись подлѣ нея, стала гладить руку и успокоивать больную, которая, казалась, наконецъ, и заснула. Но къ утру она уже перестала жить.
-- Грустный разсказъ, миледи! произнесла я послѣ нѣкотораго молчанія.
-- Да, очень-грустный. Рѣдко случается, чтобъ люди моихъ лѣтъ не были свидѣтелями начала, средины и конца жизни многихъ лицъ. Мы неохотно говоримъ о томъ. Можетъ-быть, нѣкоторыя происшествія касались самой чувствительной струны нашего сердца, или сердца другихъ людей, уже умершихъ, или исчезнувшихъ неизвѣстно куда, и потому они такъ священны для насъ, что мы не можемъ разсказывать ихъ, какъ обыкновенную исторію. Но молодые люди не должны забывать, что мы подвергались важному опыту жизни, и на немъ основываемъ теперь наши мнѣнія и образуемъ наши сужденія, которыя такимъ-образомъ не могутъ считаться неиспытанными теоріями. Этими словами я не намекаю на мистера Горнера: онъ почти однихъ лѣтъ со мною; можетъ-быть, развѣ моложе меня какими-нибудь десятью годами; но я думаю о мистерѣ Греѣ съ его нескончаемыми планами о различныхъ нововведеніяхъ: о школахъ, воспитаніи, шабашѣ и еще Богъ-знаетъ о чемъ. Онъ не видалъ и не знаетъ, къ чему все это ведетъ.
-- Какъ жаль, что онъ не слышалъ вашего разсказа о бѣдномъ Клеманѣ де-Креки.