Но бѣдная леди не была въ состояніи повторить эти слова. Ея сынъ былъ послѣдній изъ дѣтей, остававшійся въ живыхъ. А нѣкогда она была счастливая мать девятерыхъ дѣтей.
XII.
Я стыжусь признаться въ чувствахъ, которыя въ это время переполняли меня; эти чувства, впрочемъ, нисколько не ослабляли симпатіи, ощущаемой нами всѣми къ глубокой горести нашей дорогой леди; хотя это можетъ показаться вамъ противорѣчіемъ, но симпатія была сильнѣе всего прочаго, въ чемъ вы убѣдитесь, если выслушаете все.
Въ то время, о которомъ я говорю, я чувствовала себя очень-нездоровою и вѣроятно, болѣзнь тѣла была причиною болѣзни души; мнѣ безпрестанно приходила на память смерть моего отца, когда я видѣла, какъ всюду выражалась печаль о смерти милорда, который не сдѣлалъ ни для деревни, ни для прихода, ничего такого, что должно было бы измѣнить обычное теченіе жизни только потому, что милордъ умеръ на чужбинѣ. Мой отецъ тратилъ свои лучшіе года въ тяжкихъ усиліяхъ, физическихъ и нравственныхъ, на пользу людей, среди которыхъ жилъ. Его семейство, конечно, по праву занимало главное мѣсто въ его сердцѣ; въ противномъ случаѣ онъ не былъ бы достоинъ уваженія, еслибъ и былъ человѣкомъ благотворительнымъ. Но послѣ семейства, вся его забота была обращена на прихожанъ и сосѣдей. А между тѣмъ, когда онъ умеръ, церковные колокола звонили и ихъ каждый ударъ только снова растравлялъ рану нашего сердца; но шумъ обычной дневной суеты не прекращался, тѣсно окружая насъ, обозы и телеги, крики на улицахъ, отдаленные уличные органы (добрые сосѣди отдаляли ихъ отъ нашей улицы): дѣловая, полная безпокойства и тревоги жизнь лежала на насъ тяжкимъ гнетомъ и безпрестанно раздражала чувствительную струну нашего сердца.
И когда мы вошли въ церковь -- такъ-сказать, въ собственную церковь моего отца, то хотя подушки каѳедры были покрыты чернымъ и многіе изъ собравшихся въ церкви надѣли какой-нибудь скромный признакъ траура, все это, однакожь, почти вовсе не измѣняло обычнаго вида мѣста, гдѣ мы находились. А между-тѣмъ, можно -- ли сравнить связь лорда Ледлоу съ Генбёри, съ занятіями и должностью моего отца въ деревнѣ, гдѣ мы жили?
О! какъ я стыдилась этихъ чувствъ! Я полагаю, что еслибъ я видѣла миледи, еслибъ я осмѣлилась просить, чтобъ меня допустили къ ней, я не чувствовала бы себя столь-печальною, столь-жалкою. Но она сидѣла въ своей комнатѣ, которая вся была завѣшена чернымъ, неисключая и оконъ. Миледи болѣе мѣсяца не видѣла дневнаго свѣта, у ней горѣли свѣчи, лампы и тому подобное. Одна Адамсъ входила къ ней. Мистеръ Грей но получалъ позволенія видѣть ее, хотя заходилъ къ намъ ежедневно. Даже мистрисъ Медликоттъ не видѣла миледи почти цѣлыя двѣ недѣли. Видъ горести миледи или даже воспоминаніе о ней заставляли мистрисъ Медликоттъ быть разговорчивѣе обыкновеннаго. Заливаясь слезами и безпрестанно двигая руками, она разсказывала намъ (мѣстами она даже прибѣгала къ нѣмецкому языку, когда чувствовала, что не довольно-плавно могла выразиться на англійскомъ), что миледи, блѣдная, сидѣла одна въ мрачной комнатѣ, подлѣ нея стояла лампа съ зонтикомъ, свѣтъ отъ которой падалъ на открытую библію, на большую фамильную библію. Послѣдняя была открыта не на какой-нибудь главѣ, или на утѣшающемъ стихѣ, но на страницѣ, гдѣ были означены дни рожденія девятерыхъ дѣтей миледи. Пятеро изъ нихъ умерли въ дѣтствѣ -- жертвою жестокой системы, запрещавшей матери кормить грудью своихъ дѣтей; четверо жили долѣе: изъ нихъ Юрайенъ умеръ первымъ, Югтред-Мортимеръ послѣднимъ.
Мистрисъ Медликоттъ разсказывала намъ, что миледи не плакала; она казалась совершенно-спокойною, сидѣла неподвижно и молчала. Она отстраняла отъ себя все, что только могло напомнить дѣло, и отсылала къ мистеру Горнеру. А между тѣмъ, она не опускала ни малѣйшаго обряда, который могъ быть почестью послѣднему потомку ея рода.
Въ тѣ времена гонцы ѣздили очень медленно, а дѣла дѣлались еще тише. Прежде нежели письма миледи успѣли достигнуть Вѣны, прахъ милорда былъ уже преданъ землѣ. Заговорили-было (какъ разсказывала намъ мистрисъ Медликоттъ) о томъ, что слѣдовало вырыть гробъ и перевезти его въ Генбёри. Но душеприкащики, родственники со стороны лорда Ледлоу, недоумѣвали, какъ поступить въ такомъ случаѣ. Если прахъ милорда доставить въ Англію, то его надобно будетъ отвезти въ Шотландію и предать землѣ рядомъ съ Монксгевенскими предками милорда. Миледи, глубоко-огорченная подобнымъ требованіемъ, не хотѣла вступать въ переговоры, опасаясь, чтобъ они не повели къ неприличнымъ спорамъ. Тѣмъ не менѣе вслѣдствіе понесенной миледи утраты, деревня и помѣстье Генбери должны были облечься во всѣ возможные признаки траура. Церковные колокола звонили утромъ и вечеромъ. Самая церковь внутри была вся обита чернымъ. Гербы покойнаго были разставлены всюду, гдѣ только было прилично стоять гербамъ. Всѣ арендаторы и ихъ семейства говорили въ полголоса болѣе недѣли, едва осмѣливаясь замѣтить другъ другу, что тѣло всякаго человѣка, даже графа Ледлоу и послѣдняго изъ рода Генбери, было ничто иное, какъ прахъ. Даже "Сражающійся Левъ" заперъ дверь съ лицевой стороны на (лицо у него не было ставень) и тѣ, которые хотѣли выпить, должны были входить съ грязнаго крыльца; шумъ и гамъ прекратились, всѣ сидѣли за своими стаканами молча и уныло. Глаза миссъ Галиндо распухли отъ слезъ; она разсказала мнѣ, и при этомъ изъ глазъ ея хлынулъ новый потокъ слёзъ, что застала даже горбатую Салли рыдающею надъ библіею и въ первый разъ въ жизни съ носовымъ платкомъ въ рукахъ, такъ-какъ передники, которые Салли должна была носить по своимъ занятіямъ, не вполнѣ согласовались съ этикетомъ и не могли быть употребляемы при преждевременной смерти лорда.
Если внѣ дома дѣла находились въ такомъ положеніи, то "помножьте это на три", какъ говорила, бывало, миссъ Галиндо, и вы составите себѣ понятіе о томъ, что происходило въ-самомъ-дѣлѣ. Мы всѣ говорили шопотомъ; мы старались не ѣсть и дѣйствительно потрясеніе было такъ велико, и мы такъ были озабочены за миледи, что впродолженіе нисколькихъ дней не имѣли большаго аппетита. Но послѣ этого, наша симпатія стала слабѣе, между-тѣмъ, какъ плоть становилась требовательнѣе. Но мы долго говорили въ полголоса и наши сердца ныли, когда мы вспоминали о миледи, которая сидѣла одна въ темной комнатѣ, гдѣ лампа бросала свѣтъ только на одну важную страницу.
Мы желали... о, какъ желала я, чтобъ она приняла мистера Грея! Но Адамсъ говорила, что но ея мнѣнію, къ миледи можно допустить только епископа. Никто, однакожь, не рѣшался послать за нимъ.