Все это время мистеръ Горнеръ страдалъ со всѣми. Онъ былъ вѣрнымъ слугой большой фамиліи Генбери, изъ которой оставалась въ настоящее время одна только слабая старуха, и очень горевалъ о вѣроятномъ пресѣченіи этого рода. Кромѣ того, онъ во всѣхъ отношеніяхъ чувствовалъ къ миледи симнатію и уваженіе глубже, нежели то могли предполагать люди, видѣвшіе, что его манеры были всегда равны и холодны. Онъ страдалъ отъ грусти. Онъ страдалъ еще болѣе, потомучто видѣлъ несправедливость. Душеприкашики милорда безпрестанно присылали ему письма. Миледи рѣшительно объявила, что ничего не хочетъ слышать о дѣлахъ и все ввѣряетъ ему. Но дѣла были чрезвычайно-сложныя, такъ-что и никогда не могла понять ихъ вполнѣ. Сколько я понимала, дѣло заключалось вотъ въ чемъ. Помѣстье миледи Генбери было отдано въ залогъ длятого, чтобъ дать милорду, ея мужу, средства, которыя позволили бы ему устроить его шотландскія имѣнія по какому-то новому образцу, требовавшему капитала. Это обстоятельство не имѣло никакого значенія до-тѣхъ-поръ, пока былъ живъ милордъ, ея сынъ, который послѣ смерти матери долженъ былъ наслѣдовать и тѣ и другія имѣнія, такъ говорила леди-Ледлоу и такъ она чувствовала; и она отказывалась сдѣлать какія-либо распоряженіи для обезпеченія того, чтобъ представители и владѣтели шотландскихъ имѣніи возвратили капиталъ или хотя бы платили проценты залога владѣтелю помѣстій Генбери: она говорила всегда, что ей было бы дурно разсчитывать на случай смерти ея сына.
Но онъ умеръ бездѣтнымъ, холостымъ. Наслѣдниками обоихъ помѣстій были: помѣстья Монкегевенъ, эдинбургскій адвокатъ, дальній родственникъ милорда, помѣстья Генбери -- наслѣдники третьяго сына эсквайра Генбери, жившаго при королевѣ Аннѣ.
Эта запутанность дѣлъ сильно огорчала мистера Горнера. Онъ всегда былъ противъ залога, ненавидѣлъ платежъ процентовъ, потому-что это принуждало миледи соблюдать нѣкоторую бережливость, не соотвѣтствовавшую, по его мнѣнію, положенію семейства, хотя миледи была бережлива только въ томъ, что касалось ея особы. Бѣдный мистеръ Горнеръ! Онъ былъ всегда такъ холоденъ, такъ суровъ въ обращеніи, говорилъ такъ коротко и рѣшительно, что всѣ мы были къ нему несправедливы. Миссъ Галиндо почти первая въ это время стала отзываться о немъ благосклонно или вообще стала обращать на него вниманіе, тогда-какъ прежде и она и всѣ мы старались избѣгать его, если видѣли его приближеніе.
-- Мистеръ Горнеръ, кажется, несовсѣмъ-то здоровъ, сказала она однажды, недѣли три спустя послѣ того, какъ мы получили извѣстіе о смерти милорда.-- Онъ все сидитъ, положивъ голову на руки, и едва слышитъ, когда я говорю съ нимъ.
Но я скоро забыла объ этомъ, потому-что миссъ Галиндо не упоминала больше о мистерѣ Горнерѣ. Вскорѣ и миледи снова вышла къ намъ. Изъ пожилой женщины она сдѣлалась старухой. Она явилась къ намъ сгорбленною, слабою и блѣдною старухой, въ платьѣ изъ тяжелаго чернаго сукна; она никогда не говорила о своей глубокой печали, никогда не намекала на нее, она была спокойнѣе, ласковѣе прежняго; ея глаза, помутившіеся отъ слёзъ, также не выражали ея страданій.
Она приняла мистера Грея уже въ концѣ срока ея уединенія, продолжавшагося мѣсяцъ. Но я думаю, что она и съ нимъ не говорила о своемъ собственномъ горѣ. Всякое воспоминаніе о немъ, казалось, было погружено въ ней глубоко. Однажды мистеръ Горнеръ прислалъ сказать, что онъ чувствуетъ себя очень-нездоровымъ и не можетъ прійти къ намъ; вмѣстѣ съ тѣмъ, онъ прислалъ миссъ Галиндо записку, въ которой объяснялъ, какъ и что ей было нужно дѣлать безъ него, и увѣдомлялъ, что явится къ должности на другое утро весьма-рано. На другое утро онъ уже быль мертвъ!
Миссъ Галиндо сообщила миледи о смерти мистера Горнера. Миссъ Галиндо плакала, сообщая печальное извѣстіе; миледи же не могла плакать, хотя и была сильно огорчена этимъ несчастнымъ случаемъ. Казалось, ей было физически невозможно плавать, какъ-будто она уже пролила всѣ свои слёзы. Сверхъ того, сколько мнѣ кажется, она не столько удивлялась смерти мистера Горнера, сколько тому, что была жива сама. И не было ли естественно, что столь-вѣрный человѣкъ умеръ съ горя, когда семейство, къ которому онъ принадлежалъ, лишилось опоры, наслѣдника, своей послѣдней надежды?
Да, дѣйствительно, мистеръ Горнеръ былъ вѣрный человѣкъ. И не думаю, чтобъ въ настоящее время нашлось много такихъ вѣрныхъ людей; во, можетъ-быть, это только кажется такъ мнѣ -- старухѣ. Когда стали читать его завѣщаніе, то увидѣли, что вскорѣ послѣ несчастія съ Герри
Грегсеномъ, мастеръ Горнеръ назначилъ мальчику нѣсколько тысячъ (кажется, три), которыя были имъ сбережены, изъяновъ желаніе, чтобъ душеприкащики обучили Герри извѣстнымъ предметамъ, къ которымъ, по мнѣнію мистера Горнера, онъ обнаруживалъ способность; тутъ же въ одной фразѣ заключалось нѣкотораго рода извиненіе его передъ миледи: онъ писалъ, что увѣчное состояніе лишитъ Герри возможности добывать себѣ пропитаніе посредствомъ однѣхъ физическихъ способностей, "какъ того желала леди, желанія которой онъ, завѣщатель, былъ обязанъ уважать".
Но при завѣщаніи находилась еще приписка, составленная послѣ смерти лорда Ледлоу; она была написана уже ослабѣвшею рукою самого мистера Горнера, какъ-бы только еще на-черно; можетъ-быть, покойный надѣялся увидѣться въ скоромъ времени съ какимъ-нибудь Кристомъ и сдѣлать новое завѣщаніе Въ этой припискѣ онъ уничтожалъ свое прежнее назначеніе денегъ Герри Грегсену. Онъ оставлялъ только двѣсти фунтовъ мистеру Грею, прося послѣдняго употребить ихъ на пользу Герри Грегсена по своему усмотрѣнію. Затѣмъ, онъ завѣщавалъ свои остальныя сбереженныя деньги миледи, изъявляя надежду, что онѣ составятъ подкладъ для уплаты залога, который такъ терзалъ покойнаго при жизни. Я не повторю всего этого языкомъ юридическимъ; объ этомъ разсказывала мнѣ миссъ Галиндо, а она, можетъ-быть, и ошибалась во многомъ. Впрочемъ, миссъ Галиндо была очень-толкова и въ скоромъ времени пріобрѣла уваженіе мистера Смитсена, адвоката миледи изъ Бервика. Мистеръ Смитсенъ уже зналъ не много миссъ Галиндо, какъ лично, такъ и по наслышкѣ; но, кажется, онъ не ожидалъ найти ее въ должности писца и сначала сталъ-было обходиться съ нею съ нѣкоторымъ презрѣніемъ, не выходившимъ, впрочемъ, изъ границъ вѣжливости. Миссъ Галиндо, однакожь, была женщина живая и умная; она, если хотѣла, могла подавить въ себѣ эксцентричность въ словахъ и въ поступкахъ, которою такъ дорожила. Скажу даже больше: обыкновенно она была такъ болтлива, что еслибъ она не была забавна и не имѣла добраго сердца, то своею безпрестанною болтовнею могла бы утомить слушающаго. Но со времени пріѣзда къ намъ мистера Смитсена, она приходила ежедневно въ своемъ воскресномъ платьѣ, не говорила болѣе того, что требовалось въ отвѣтъ на его вопросы; ея книги и бумаги были въ совершенномъ порядкѣ и содержались ею методически, отчетъ о дѣлахъ былъ всегда точенъ, такъ-что на него можно было положиться смѣло. Она съ удовольствіемъ замѣтила, что восторжествовала надъ презрѣніемъ мистера Смитсена къ женщинѣ-писцу и надъ его предубѣжденіемъ къ ея непрактичной эксцентричности.