-- Что за семейство, Джемъ. Кромѣ ростбифа, я ничего больше не хочу. Когда еще я не была въ услуженіи, мы съ матушкою всегда считали ростбифъ за отличное блюдо.

-- Ужъ ты такъ и сдѣлай.... ростбифъ и плюмпуддингъ! И затѣмъ, до свиданья. Береги маленькаго Тома. Мнѣ показалось, какъ будто онъ немножко охрипъ сегодня.

Сказавъ это, онъ отправился къ своимъ занятіямъ.

Прошло уже много времени съ тѣхъ поръ, какъ мистриссъ Дженкинсъ и мистриссъ Годгсонъ не говорили одна съ другой, хотя каждая изъ нихъ превосходно знала, что дѣлала и думала другая. Мистриссъ Дженкинсъ знала, что Мэри ненавидѣла за то, что не имѣла настоящаго кружевнаго чепчика, какой имѣла мистриссъ Годгсонъ; что была она нѣкогда служанкой, чѣмъ никогда не бывала мистриссъ Дженкинсъ; небольшія ограниченія, къ которымъ мистриссъ Годгсонъ принуждена была прибѣгать, чтобъ свести, какъ говорится, концы съ концами, Мэри переносила бы весьма терпѣливо, еслибъ не боялась, что подобнаго рода экономія извѣстна мистриссъ Дженкинсъ. Но отместка была у нея подъ рукой. У ней былъ ребенокъ, а у мистриссъ Дженкинсъ ни одного. За счастіе имѣть ребенка, даже такого крошку, какъ маленькій Томъ, мистриссъ Дженкинсъ согласилась бы носить самые простые чепчики, сама бы чистила мѣдную посуду и трудилась бы денно и нощно. Величавая, невыразимая неудача въ жизни отравляла ея спокойствіе, остановила въ ней развитіе душевныхъ силъ, сдѣлала ее болѣзненной и самолюбивою.

-- Опять этотъ котъ, чтобъ его.... Опять стащилъ, опять обгрызъ всю баранину, такъ что и въ руки взятъ нечего.... и въ новое время, когда къ обѣду Джема нѣтъ больше ничего. Ну ужь я же задамъ ему! Теперь онъ у меня въ рукахъ! Попался! Я ему задамъ.

Сказавъ это, Мэри Годгсонъ схватила праздничную трость мужа, и, несмотря на визгъ и царапаніе кота, надавала ему такихъ колотушекъ, которыя, по ея мнѣнію, должны были излечить его навсегда отъ воровскихъ наклонностей. Но вдругъ -- она оглянулась назадъ, и увидѣла, что въ дверяхъ стояла мистриссъ Дженкинсъ, съ лицомъ, выражавшимъ злобное бѣшенство.

-- Какъ вамъ не стыдно, сударыня, нападать на бѣдное безсловесное животное, которое только и смыслитъ, чтобъ стянуть лакомый кусочекъ, когда увидитъ его? Вы бы постыдились хоть себя! Животное это вѣдь только слѣдуетъ природѣ, которою одарилъ его Богъ! Какъ вамъ не стыдно, ма'мъ! и я, право, удивляюсь, что при вашей жадности, при вашемъ скряжничествѣ, вы не запираете шкапъ немного плотнѣе. Если вы не знаете, такъ я вамъ скажу, что существуютъ законы и для неразумныхъ животныхъ. Подождите, я разскажу о вашемъ поступкѣ мистеру Дженкиису: онъ напомнитъ вамъ этотъ законъ.... Бѣдняжечка Томми! тебя прибили.... тебя изувѣчили! бѣдный, бѣдный Томми! И неужели зато, что онъ съѣлъ нѣсколько негодныхъ объѣдковъ, которые слѣдовало бы бросить нищему, неужели за это слѣдовало переломить ему ногу? заключила мистриссъ Дженкинсъ, бросивъ презрительный взглядъ на объѣдки баранины.

Мэри чувствовала себя весьма раздраженною и вмѣстѣ весьма преступною. Она дѣйствительно пожалѣла бѣднаго, охромѣвшаго кота; когда онъ, съ плачевнымъ мяуканьемъ, приползъ къ ногамъ госпожѣ. Она раскаявалась, что прибила его такъ жестоко, и тѣмъ болѣе, что котъ доведенъ былъ до искушенія собственною ея безпечностью: никогда не запирала шкапъ, въ которомъ хранилось съѣстное. Но презрительный взглядъ мистриссъ Дженкинсъ на кусокъ баранины превратилъ ея раскаяніе въ припадокъ сильнаго гнѣва, и она захлопнула дверь подъ самымъ носомъ мистриссъ Дженкинсъ, стоявшей въ сѣняхъ и ласкавшей кота,-- захлопнула такъ сильно, что маленькій Томъ проснулся и началъ ревѣть. Въ этотъ день у Мэри все пошло не такъ, какъ слѣдуетъ. Ребенокъ проснулся -- кто же понесетъ обѣдъ мужу въ типографію? Она взяла ребенка на руки, стараясь убаюкать его, и, убаюкивая, плакала, сама не зная о чемъ,-- вѣроятно, вслѣдствіе отлива гнѣвныхъ чувствъ и прилива болѣе мягкихъ и нѣжныхъ. Она снова и снова раскаявалась въ томъ, что прибила кота; ее терзала мысль, что, можетъ быть, и въ самомъ дѣлѣ переломила ему ногу. Что бы сказала ея мать, узнавъ, какою сердитою и жестокою сдѣлалась ея маленькая Мэри? Неужели Мэри доживетъ до того, что, въ минуты гнѣва, будетъ бить и своего малютку?

Мэри горько плакала, а при этомъ положенія убаюкиванье было безполезно; она должна была оставить его, должна была взять ребенка на руки и вмѣстѣ съ нимъ отправиться въ типографію, потому что обѣденный часъ прошелъ давнымъ-давно. Очистивъ тщательно баранину, кусокъ которой чрезъ эту операцію доведенъ былъ до безконечно малаго количества, и вынувъ изъ горячей золы печеный картофель, она уложила и то и другое въ корзинку, вмѣстѣ съ другими принадлежностями, какъ-то: тарелкой; масломъ, солью, ножомъ и вилкой.

Восточный вѣтеръ дѣйствительно былъ рѣзкій. Мэри бѣжала, стараясь укрыться отъ него. Снѣговыя хлопья были тверды и, какъ льдомъ рѣзали лицо. Ребенокъ плакалъ во всю дорогу, хотя она и закутала его въ платокъ. Усталый и голодный мужъ съ особеннымъ аппетитомъ напустился на картофель; физическія потребности въ немъ до такой степени были сильнѣе моральныхъ, что онъ мрачно посмотрѣлъ на холодную баранину. Мэри воротилась домой безъ всякаго аппетита. Послѣ нѣкоторыхъ усилій накормить ребенка, настойчиво отклонявшаго отъ себя молоко и булку, она, по обыкновенію, положила его на постельку, окруженную игрушками, и сама занялась приготовленіемъ фарша на рождественскій пуддингъ. Рано вечеромъ къ ней принесли небольшой свертокъ, упакованный сначала въ простую сѣрую бумагу, потомъ въ бѣлую, гладкую, какъ атласъ и, наконецъ, въ душистую салфетку. Къ этому свертку приложена была записка отъ матери, извѣщавшей свою дочь, что она не забыла Рождества, и узнавъ, что фермеръ Буртонъ рѣзалъ молодую свинью, она не замедлила воспользоваться этимъ случаемъ: Пріобрѣла окорокъ и сдѣлала изъ него нѣсколько сосисекъ съ тѣми спеціями, которыя такъ нравились Мэри, когда она жила еще доили