-- Добрая, добрая матушка! сказала Мэри про себя.-- Найдется ли въ мірѣ существо, которое съ такой любовью вспоминаетъ близкихъ своему сердцу. Какія дивныя сосиски приготовила она. Вещи домашняго приготовленія имѣютъ особенный вкусъ, котораго ни купить ни за какія деньги. Да гдѣ! такихъ сосисекъ, какъ матушкины, не найдешь въ цѣломъ мірѣ! Я увѣрена, что если бъ мистриссъ Дженкинсъ попробовала сосиски моей матушки, она бы не бросилась на городскія издѣлія, которыя Фанни только что притащила.
Въ этомъ родѣ она продолжала размышлять о родительскомъ кровѣ, пока воспоминанія о миломъ коттеджѣ не вызвали ей улыбки на уста и ямочки на щекахъ; -- миломъ коттеджѣ, который зеленѣлъ даже теперь, среди глубокой зимы, съ его мѣсячными розами, съ его остролистникомъ и огромнымъ португальскимъ лавровымъ деревомъ, которымъ такъ гордилась ея мать. А тропинка черезъ огородъ къ фермеру Буртону... о! какъ свѣжо сохранялась она въ ея памяти! Мѣрами собирала она у него незрѣлыя яблоки и кормила свиней, пока Буртонъ не начиналъ бранить ее за то, что даетъ имъ такъ много дрянной зелени.
Размышленія Мэри и ея воспоминанія внезапно были прерваны. Ея крошка (я называю его крошкой, потому что такъ называли его отецъ и мать, и потому еще, что онъ дѣйствительно былъ крошка, хотя ему и минуло восемьнадцать мѣсяцевъ) заснулъ, между игрушками, тревожнымъ, безпокойнымъ сномъ; но Мэри и за это была благодарна, потому что утромъ онъ спалъ весьма мало и потому еще, что ей предстояло много дѣла. Но въ это время въ гортани ребенка поднялось такое странное хрипѣнье, какъ будто по каменному полу въ кухнѣ тащили тяжелый и скрипучій стулъ. Открытые глазки ничего не выражали, кромѣ страданія.
-- Милашка мой, Томми! сказала Мэри, съ ужасомъ взглянувъ на него, и потомъ взявъ на руки.-- Малютка мой! что ты такъ хрипишь, крошечка мой!... Бай, бай, баю, бай!... Перестань же, ангелъ мой! Что съ тобой сдѣлалось?
Но хрипѣнье становилось все сильнѣе и сильнѣе.
-- Фанни! Фанни! вскричала Мэри въ смертномъ испугѣ, потому что ребенокъ почти почернѣлъ отъ стѣсненія въ горлѣ.
Мэри не къ кому было обратиться за помощью и состраданіемъ, кромѣ дочери домохозяйки, маленькой дѣвочки лѣтъ тринадцати, прислуживавшей въ домѣ во время отсутствія матери. Фанни считалась служанкой преимущественно верхнихъ жильцовъ, которые платили особо за хозяйскую кухню, потому что Дженкинсъ терпѣть не могъ запаха стряпни! Но, къ счастію, теперь Фанни сидѣла за своимъ рукодѣльемъ, штопала чулки и, услышавъ крикъ мистриссх Годгсонъ, выражавшій сильный испугъ, опрометью бросилась къ ней, и съ разу поняла, въ чемъ дѣло.
-- У него крупъ! Ахъ, мистриссъ Годгсовъ! онъ умретъ, непремѣнно умретъ! Съ моимъ маленькимъ братомъ было то же самое, и онъ умеръ въ нѣсколько часовъ. Докторъ сказалъ, что ужь поздно.... ничего нельзя сдѣлать. Нужно было бы, говорилъ онъ, съ самого начала сдѣлать теплую ванну: это бы еще могло спасти его; но... ахъ! Боже мой! онъ хуже на видъ, гораздо хуже моего брата!
Фанни въ словахъ своихъ безсознательно выражала чувство дѣтской любви, которое увеличивало еще болѣе ея опасенія за жизнь ребенка; впрочемъ, близость опасности была очевидна.
-- О, мой милочка, мой крошечка! Ангельчикъ мой! зачѣмъ ты такъ захворалъ, бѣдняжка мой! Нѣтъ.... я не могу смотрѣть ея тебя... И огонь-то у меня погасъ!... Все думала о матери, чистила коринку, а про огонь-то и забыла. Ахъ, Фанни! скажи, вѣдь у васъ на кухнѣ вѣрно есть огонь?