-- Мама велѣла затворить заслопку, и когда мистриссъ Дженкинсъ кончитъ стряпать, то бросить туда перегорѣлый уголь. Я такъ и сдѣлала; теперь онъ, я думаю, совсѣмъ погасъ... Но... ахъ, мистриссъ Годгсонъ! позвольте, я сбѣгаю за докторомъ... я не могу слышать его крика; точь-въ-точь мой маленькій братъ.
Съ глазами, полными слезъ, Мэри попросила Фанни сбѣгать, и, стараясь удержать слезы, поддержать бодрость духа, подавить въ душѣ тяжелое горе, положила ребенка въ колыбель и побѣжала валить водой большой мѣдный чайникъ.
Мистриссъ Дженкинсъ состряпала скромный обѣдъ, отобѣдала съ мужемъ, который для этого пришелъ домой; разсказала ему о побояхъ, перенесенныхъ милымъ котеночкомъ, при чемъ мистеръ Дженкинсъ съ справедливымъ и величавымъ негодованіемъ замѣтилъ, что всѣ эти ссоры возникаютъ отъ отвратительной газеты "Examiner"; спрятала сосиски, индюшку и пуддингъ, которые заказалъ ей мужъ; прибрала комнату, приготовила все къ чаю, поласкала кота и потужила о этомъ бѣдняжкѣ (который, мимоходомъ сказать, совсѣмъ забылъ о побояхъ, и съ наслажденіемъ принималъ нѣжныя ласки). Сдѣлавъ все это, мистриссъ Дженкинсъ присѣла, чтобъ примѣрять настоящій кружевной чепецъ. Каждая складочка была разглажена, каждый бантикъ расправленъ: какъ вдругъ! что это такое?-- За окнами, на улицѣ, хоръ тоненькихъ дѣтскихъ голосовъ запѣлъ старинный рождественскій гимнъ, который мистриссъ Дженкинсъ слышала тысячи разъ въ дни своей юности...
Она встала и подошла къ окну. Тамъ внизу у тротуара стояла группа сѣровато-темныхъ маленькихъ фигуръ, рельефно отдѣляющихся отъ снѣга, которымъ покрылась вся улица. Отсчитавъ нѣсколько мѣдныхъ монетъ, она бросила ихъ въ окно маленькимъ пѣвцамъ.
Пока она слушала гимнъ и отсчитывала мѣдныя деньги, въ открытое окно забрался зимній холодъ; она помѣшала пылавшій огонь въ каминѣ и сѣла прямо передъ нимъ,-- но не съ тѣмъ, чтобъ расправлять кружева: подобно Мэри Годгсонъ, она задумалась о давно минувшихъ дняхъ,-- углубилась въ воспоминанія дѣтства,-- припоминала давно забытыя слова и святочныя сказки, которыя когда-то слушала на колѣняхъ матери.
-- Не понимаю, что со мной дѣлается? сказала она, оторванная отъ нити воспоминаній звуками своего собственнаго голоса: старина такъ и лѣзетъ въ голову. Въ какихъ нибудь полчаса я столько передумала о матушкѣ, сколько не передумать бы, кажется, втеченіе нѣсколькихъ лѣтъ. Не передъ смертью ли ужь это? Старые люди говорятъ, что если станешь думать о родныхъ, которые давно уже переселились въ вѣчность, это значитъ, скоро самъ переселишься къ нимъ. А теперь мнѣ не хотѣлось бы отправиться туда: -- завтра за обѣдомъ такая славная индюшка!
Въ эту минуту раздался громкій и учащенный стукъ въ двери. И уютомъ, какъ будто стучавшій не могъ ни минуты подождать, дверь отворилась и въ ней показалась Мэри Годгсонъ, блѣдная, какъ смерть.
-- Мистриссъ Дженкинсъ!... ахъ, у васъ кипитъ чайникъ,-- ну слава Богу!-- Ради Бога, одолжите мнѣ кипятку для малютки -- у него крупъ... онъ умираетъ!
Мистриссъ Дженкинсъ повернулась на стулѣ съ холоднымъ, равнодушнымъ- выраженіемъ въ лицѣ, съ выраженіемъ, которое (между нами будь сказано) знакомо было ея мужу, и котораго онъ, при всемъ своемъ величавомъ достоинствѣ, трусилъ.
-- Маѣ очень жаль, что я не могу сдѣлать вамъ этого одолженія; вода въ чайникѣ кипитъ для чаю моего мужа. Не бойся, Томми, мистриссъ Годгсонъ не сунется туда, гдѣ ее не спрашиваютъ. Я бы совѣтовала вамъ лучше отправиться къ доктору, чѣмъ тратить время на пустыя слезы и ломать себѣ руки; -- чайникъ мой назначенъ не для васъ.