Гансъ. Я ничего не хочу. Я говорю только, что нашъ кругозоръ такъ-же узокъ, какъ у каждаго изъ филистеровъ. И если-бы дѣло шло по моему -- ужъ на столько-то я понимаю -- если-бы я не былъ связанъ по рукамъ и по ногамъ разными мелочными соображеніями, я совершенно иначе повернулъ-бы дѣло, внутренно я считалъ-бы себя совершенно правымъ, я-бы тогда имѣлъ дѣло только съ самимъ собой, все было-бы не такъ, какъ теперь. Будьте увѣрены.
Катя. Знаешь, Гансъ. Поневолѣ приходитъ въ голову, что я совсѣмъ лишняя.
Гансъ. Я не понимаю.
Катя. Если ты не можешь быть счастливъ со мной одной.
Гансъ. О, Боже, Царь небесный! Нѣтъ, право -- на самомъ дѣлѣ -- знаешь. Только этого недоставало. Вѣдь не канаты-же у меня вмѣсто нервовъ! Этого еще я теперь не въ состояніи переносить (уходитъ въ садъ).
Г-жа Фок. (приноситъ чашку бульону, ставитъ ее на столъ). Для Анны.
Катя (рыдаетъ въ отчаяніи, бѣжитъ къ г-жѣ Фок. и обнимаетъ ее). Мамочка, мамочка. Я должна уйти отсюда, уйти изъ этого дома, уйти отъ всѣхъ васъ. Это выше моихъ силъ.
Г-жа Фок. Но ради Бога! Дитя мое, что ты? Какъ? Кто-же тебя могъ?..
Катя (дѣлается вдругъ сердитой). Нѣтъ, для этого я черезчуръ хороша. Для того, чтобы меня выбросить я еще слишкомъ хороша. Я не могу такъ унижаться. Я ставлю себя выше этого. Я тотчасъ уѣзжаю, мамочка. На кораблѣ,-- въ Америку,-- только вонъ отсюда -- въ Англію, гдѣ ни одна душа меня не знаетъ, гдѣ...
Г-жа Фок. Что ты, милая. Въ Америку -- милосердный Боже! Да что съ тобою случилось? Ты хочешь уѣхать отъ мужа, отъ ребенка? Филиппу придется расти безъ матери? Это невозможно!