Сначала все было хорошо. Николай Александровичъ былъ съ ней милъ и нѣженъ. На вечерахъ ему было пріятно пройтись подъ руку съ хорошенькой женой и видѣть восхищеніе передъ ней въ глазахъ мужчинъ и зависть къ нему, обладателю такой жены. Пріятно было поговорить съ ней во время обѣда о городскихъ новостяхъ и чувствовать цѣлый день присутствіе около себя хорошенькой женщины, одна близость которой доставляла ему, какъ и всякому влюбленному, неизъяснимую отраду. А ночью ждали его супружескія наслажденія. Все было хорошо. И Николай Александровичъ сталъ думать, что онъ сдѣлалъ хорошо, что женился.
Но время шло, а съ нимъ обладаніе женой, а съ обладаніемъ привычка и не то, чтобы разочарованіе въ ея тѣлѣ -- она была попрежнему прелестна,-- но просто все это сдѣлалось для него обыкновеннымъ, лишеннымъ всякой пріятности и новизны.
Прелесть ея для него стала таять, какъ весенній ледъ на солнцѣ, что-то холодное, ужасное, нѣмое вторгалось въ его душу. Съ нимъ произошло то, что происходитъ со многими: онъ мало-по-малу переставалъ быть въ нее влюбленнымъ. Прежде чуть не божество, она стала дѣлаться самымъ обыкновеннымъ существомъ. Она сама, когда бывала полураздѣта, широкобедрая, съ большимъ тазомъ -- все это было мучительно для его влюбленности. И не только утромъ, но и во весь день выступали передъ нимъ эти подробности, на которыя онъ закрывалъ глаза, когда былъ влюбленъ раньше: черные ободки на ногтяхъ, желтые до чистки зубы и еще многое и многое.
Прежде она была божество, а все это было человѣчно, противорѣчило ей, убивало влюбленность. И это было ужасно. Видя ее теперь на балахъ, въ нарядѣ, прелестною, какою онъ зналъ ее въ тотъ памятный вечеръ, когда влюбился въ нее, Николай Александровичъ не могъ себя обманывать, какъ обманывалъ раньше, и не знать, что все это не то, что она на самомъ дѣлѣ хуже и что влюбиться въ нее было, въ сущности, нельзя. И онъ глубоко страдалъ, переживая это разочарованіе въ тѣлесной влюбленности къ женѣ.
Мишура влюбленности осыпалась, и открывалось то, что есть. Физически это было еще ничего: молодое, красивое тѣло, хотя его и не любилъ теперь Николай Александровичъ и пресытился имъ. Въ духовномъ же отношеніи то, что открылось, когда отпала влюбленность, сквозь призму которой смотрѣлъ на жену Николай Александровичъ, ужаснула его. Прежде, хотя она и не казалась ему особенно умною, но самая ограниченность ея была мила и пикантна. Теперь же она была то, что есть, т. е. ужасна.
Николай Александровичъ понялъ теперь, что Софья Никалаевна ничуть не умнѣе и не развитѣе тѣхъ дѣвушекъ его круга, на которыхъ женились его товарищи и надъ которыми онъ самъ смѣялся, что она такая же, какъ и всѣ. Точно человѣкъ, у котораго сняли съ глазъ бѣльмо, долго мѣшавшее ему видѣть свѣтъ, Николай Александровичъ прозрѣлъ и увидалъ настоящій свѣтъ, т. е. чѣмъ была на самомъ дѣлѣ Софья Николаевна. И онъ удивлялся тому, что онъ этого раньше не замѣчалъ. Теперь въ каждомъ ея словѣ, замѣчаніи, во всемъ, что она дѣлала, Николай Александровичъ ясно видѣлъ, какъ она неразвита, и онъ не зналъ, когда сталъ впервые видѣть это, такъ это случилось постепенно. Но когда онъ прозрѣлъ, онъ уже не могъ закрывать себѣ глаза, было наоборотъ,-- видѣлъ все яснѣе и яснѣе.
Николай Александровичъ попробовалъ читать ей книги, но изъ этого ничего не вышло: едва скрывая скуку, она для него только слушала то, что онъ читалъ, и онъ видѣлъ это по ея словамъ, взглядамъ... Тогда онъ пересталъ читать. Онъ понялъ, что ошибся, женившись на ней, и его испугала мысль, что ему предстоитъ прожить съ женой не годъ, не два, а всю жизнь. Но какъ всегда это бываетъ, онъ не обвинилъ себя за то, что женился на незнакомой ему дѣвушкѣ, а перенесъ обвиненіе на нее. Онъ счелъ ее одну во всемъ -- въ чемъ, онъ хорошоне зналъ -- виноватой, себя же считалъ обманутымъ человѣкомъ. И хотя это сознаніе возвысило его самого въ собственныхъ глазахъ, но уменьшить ужасъ его положенія оно не могло. Онъ перемѣнился къ женѣ незамѣтно, невольно, и чѣмъ дальше, тѣмъ сильнѣе была эта отчужденность.
XV.
Перемѣна эта сейчасъ же выразилась во внѣ, въ супружескихъ ссорахъ. Ссоры эти начинались изъ-за пустяковъ. Приходилъ Николай Александровичъ изъ суда усталый, раздраженный и эту раздраженность переносилъ на обѣдъ и на жену, которая была виновата въ этомъ. То супъ безъ навару, то телятина пережарилась. Николай Александровичъ былъ вообще гастрономъ, а тутъ еще; послѣ неудачи въ судѣ, испорченный супъ казался ему личнымъ оскорбленіемъ, невниманіемъ къ нему, который платитъ за все деньги. И тутъ же онъ припоминалъ, какъ до женитьбы онъ хорошо обѣдалъ въ клубѣ. Или Николай Александровичъ приходилъ веселый и разсказывалъ, какъ онъ сегодня провелъ адвоката Плеве. Онъ долженъ былъ проиграть дѣло, такъ какъ шансовъ для обвиненія не было, но онъ сдѣлалъ ловкій ходъ и обжаловалъ рѣшеніе, а въ сенатѣ навѣрно кассируютъ. Софья Николаевна молчала все время, но когда онъ кончилъ, она почему-то сказала, что онъ не выиграетъ и сенатъ не кассируетъ. Николай Александровичъ сталъ спорить съ женой, которая, какъ это часто бываетъ съ женами судейскихъ, знала процессъ. Но Софья Николаевна, хотя и не изучала въ университетѣ право и законы, вдругъ привела такое вѣрное подтвержденіе своей мысли, что Николай Александровичъ удивился, какъ это онъ самъ, опытный юристъ, упустилъ это изъ виду. Онъ разсердился, сказалъ женѣ, что она вѣчно ему пророчитъ дурное и что она желаетъ ему дурного. Это было слишкомъ обидно. Софья Николаевна отвѣтила тоже несдержанно.
Слово за слово, они наговорили другъ другу дерзостей. Николай Александровичъ бросилъ салфетку и ушелъ изъ-за стола. Потомъ они помирились, потомъ опять поссорились. Поводы были самые разнообразные и пустичные, но причина была одна и та же. Николай Александровичъ чувствовалъ, что онъ не правъ, но не могъ не ссориться съ женой, потому что ссоры были выраженіемъ его внутренняго отношенія къ ней; онѣ, какъ стрѣлки компаса, показывали отклоненіе отъ настоящаго пути. И такъ шли дни, недѣли.