На третьемъ году супружества случилось одно важное, давно ожидаемое и вмѣстѣ неожиданное обстоятельство: Софья Николаевна забеременѣла. Это открытіе, когда она впервые почувствовала біеніе маленькой зарождающейся жизни и тяготу, которую ей причиняло утробное существо, было ей пріятно и непріятно въ одно время. Пріятно было потому, что тутъ-то впервые послѣ многихъ лѣтъ она почувствовала что-то хорошее въ этомѣ фактѣ существованія въ ней маленькаго человѣка и испытала невольную неизбѣжную любовь и состраданіе къ нему. Она было рада и удивлена тѣмъ, что это она, именно она, даетъ жизнь своему сыну -- она вѣрила, что это будетъ сынъ, что онъ будетъ такой маленькій, безпомощный, потомъ бутетъ ребенкомъ, который бѣгаетъ, говоритъ, и потомъ еще взрослымъ мужчиною съ усами, съ бородой. И теперь она чувствовала нѣжность и страхъ за его утробную жизнь: она боялась, какъ бы ему тамъ не было плохо, какъ бы онъ не потерпѣлъ тамъ внутри ея боль. Лежа иногда на длинномъ креслѣ съ полузакрытыми глазами, она прислушивалась, какъ сосала, шевелилась, тяготѣла въ ней эта новая жизнь. Таинство ношенія совершалось въ ней, и она благоговѣла передъ его святостью и величіемъ.
То было одно чувство -- чувство матери. Другое же было чувство свѣтской женщины, привыкшей къ красивымъ платьямъ, корсетамъ, вечерамъ, веселью, ухаживанію. И хотя это второе чувство было слабѣе материнскаго, оно все же было настолько сильно, что заставляло Софью Николаевну много разъ жалѣть о своемъ положеніи. Оно заставляло ее, несмотря на первые мѣсяцы бременности, также выѣзжать на вечера къ знакомымъ и также неосторожно предаваться веселью. Время шло, увеличивалась бременность, и, вмѣстѣ съ увеличеніемъ материнскаго чувства къ будущему ребенку, выплывалъ все болѣе и болѣе страхъ передъ тѣми ужасными физическими болями, о которыхъ она знала со словъ другихъ, и страхъ передъ возможностью смерти. Она такъ часто читала и слыхала о смерти во время родовъ, что не могла никакъ отогнать отъ себя эту мысль. Время шло, и падала красота. Она чуть не съ каждымъ днемъ становилась дурнѣе, желтѣе, и главное -- этотъ все увеличивающійся безобразный животъ, а съ нимъ вынужденный отказъ отъ веселой жизни и кавалеровъ и ухаживанія мужчинъ. Все это было ей непріятно. И чѣмъ дальше, тѣмъ все болѣе расли и чаще смѣнялись эти два чувства. То была любовь и нѣжность къ близкому рожденію ребенка, то боязнь паденія красоты, то страхъ смерти.
Въ томъ же году Николай Александровичъ получилъ перемѣщеніе въ уѣздъ, куда они и переѣхали. Въ уѣздномъ городѣ не было никого, кромѣ старика судьи, прежняго корнета, а нынѣ предводителя дворянства, получившаго эту должность потому, что онъ проигралъ все свое состояніе, и теперь пившаго съ горя; слѣдователя, больного, обремененнаго большимъ семействомъ человѣка, чиновъ полиціи, доктора, который нигдѣ не бывалъ, да еще выгнанныхъ кадетовъ -- двухъ акцизныхъ. Все это было не подъ стать Пушкаревымъ, и они остались одни.
Тутъ-то впервые послѣ выхода замужъ Софья Николаевна почувствовала себя одикокой и покинутой, находясь въ полномъ уединеніи послѣ шумной городской жизни. Мужъ все время занимался дѣлами и интересовался всѣмъ, кромѣ нея. Такъ было у нихъ положено: ихъ міры были строго разграничены. Онъ не мѣшалъ ей, а она ему. А, кромѣ него, не было ни одного человѣка, который бы подходилъ къ ней, понималъ бы ее и составилъ ей общество. Она начала заваливать себя шитьемъ для будущаго ребенка. Но рубашечки, пеленки и другія нужныя и ненужныя вещи и заботы по хозяйству не поглощали ее; было много свободнаго времени, а съ нимъ пришла скука. Такъ прошла недѣля, мѣсяцъ и нѣсколько мѣсяцевъ. Когда же стало слишкомъ тяжело, она почувствовала, что такъ жить нельзя, что надо какъ-нибудь устроить иначе.
Былъ 8-й мѣсяцъ беременности, уѣхать было нельзя, и никого около нея не было. Оставался одинъ мужъ. Тогда-то Софья Николаевна почувствовала, что ихъ отношенія съ мужемъ,-- когда ихъ міры, его служебный, а ея свѣтскій, разграничены и когда они сходились только въ постели -- что эти отношенія не нормальны.... Ей хотѣлось, чтоби мужъ былъ около нея, чтобы онъ не оставлялъ ее одну, хоть бы говорилъ ей что-нибудь или читалъ ей. Но Николай Александровичъ строго опредѣлилъ свое отношеніе къ женѣ и вѣрилъ въ правильность своего опредѣленія. И теперь онъ прочно держался его. Если онъ не былъ занятъ, то игралъ въ клубѣ, а если былъ дома, то читалъ у себя въ кабинетѣ. Сидѣть же съ женой ему было скучно, а говорить съ ней не о чемъ -- все было давно переговорено. Софья Николаевна стала ревновать его къ уединенію, кѣ службѣ, къ слѣдователю, ко всѣмъ людямъ, у которыхъ онъ бывалъ, къ женщинамъ. Она стала сердиться, когда онъ уѣзжалъ, и высказывала ему это. Николай Александровичъ былъ очень удивленъ этимъ, но не перемѣнилъ своего отношенія. Тогда она стала сама ссориться и браниться съ нимъ. Ихъ спокойная комильфотная жизнь, установившаяся было такъ хорошо, опять стала нарушаться.
Хуже всего было то, что Софья Николаевна сама установила эти отношенія. Теперь она раскаивалась въ этомъ. Ей хотѣлось, чтобы мужъ былъ инымъ, чтобы онъ пожалѣлъ ее въ ея положеніи, просто пожалѣлъ, какъ маленькаго ребенка, чтобы онъ взялъ ее за руку и сидѣлъ бы съ ней по часамъ на диванѣ, въ столовой, въ полумракѣ октябрскаго вечера. Она стала искать случая не пускать Николая Александровича изъ дому. Какъ прежде Николай Александровичъ искалъ ссоръ съ нею, а она была спокойна и весела, такъ теперь, напротивъ, она начинала ссоры, а онъ былъ счастливъ и доволенъ ихъ отношеніями.
XVII.
Въ ноябрѣ выпалъ снѣгъ. Стало еще болѣе темно по вечерамъ и скучно. Однажды вечеромъ, когда, по обыкновенію, Николай Александровичъ собрался уйти въ клубъ, Софья Николаевна потребовала, чтобы онъ остался. Николай Александровичъ заявилъ, что у него дѣла. Тогда Софья Николаевна такъ разсердилась -- она знала, что онъ лжетъ и что никакихъ дѣлъ у него нѣтъ -- что стала ругать его неприличными словами,-- что могла услышатъ прислуга. Николай Александровичъ ужаснулся и разсердился и въ гнѣвѣ наговорилъ ей много лишняго и даже назвалъ ее дурой. Потомъ, спохватившись, быстро ушелъ.
Софья Николаевна, оставшись одна, долго не могла успокоиться отъ обиды. Она почувствовала себя одинокой, покинутой всѣми, въ особенности тѣмъ, кто долженъ былъ заботиться о ней и для котораго, какъ ей казалось, она столь многимъ пожертвовала. Она сѣла на диванъ въ своей комнатѣ, припоминая всѣ слова, сказанныя ей мужемъ, точно воспоминаніе о нихъ доставляло ей наслажденіе. Ревность поднялась въ ней, холодная, злая, неумолимая къ нимъ, къ тѣмъ женщинамъ, къ которымъ онъ поѣхалъ. Софья Николаевна знала это навѣрное.
"Да, онѣ дороже ему, дороже, чѣмъ я, его жена. Холодный, злой человѣкъ. Зачѣмъ онъ мучаетъ меня? Зачѣмъ онъ женился тогда на мнѣ? Онъ не любитъ меня, онъ ненавидитъ меня. Это ясно. Да, да, я знаю это навѣрно. Ахъ, зачѣмъ я такъ несчастна?" -- подумала она. Слезы полились изъ ея глазъ. Плакала она о томъ, что мужъ сказалъ ей обидныя слова, что ее никто не любитъ, что она одинока и что ей жаль себя.