Черезъ часъ они помирились и весь слѣдующій день были спокойны. Но потомъ опять поссорились и опять помирились. И хотя Николай Александровичъ никуда теперь не ходилъ,-- отношенія между ними были такія же холодныя и натянутыя, какъ и раньше. Оба они чувствовали, что, не смотря на нить, связывавшую ихъ въ готовомъ родиться существѣ, они, какъ два острова въ безграничномъ морѣ, отдѣлены другъ отъ друга безконечнымъ пространствомъ отчужденности.
XVIII.
Въ концѣ декабря наступилъ опять давно ожидаемый, какъ всегда, и неожиданный и страшный день. Утромъ Софья Николаевна почувствовала боли, послали за акушеркой и докторомъ. Николай Александровичъ встревожился, не отходилъ отъ нея, удивляясь, отчего акушерка не ѣдетъ, бралъ ее за руки и просилъ успокоиться. Ему, какъ мужчинѣ, этотъ будущій и таинственный актъ, эти никому не нужныя боли казались еще болѣе непонятными и ужасными, чѣмъ самой Софьѣ Николаевнѣ, которая вдругъ стала спокойна, точно она примирилась и поняла своимъ женскимъ существомъ величіе и святость этого таинства.
Когда пріѣхалъ докторъ, акушерка и начались роды, Николай Александровичъ ушелъ къ себѣ въ кабинетъ, заперся и, волнуясь и мучаясь при каждомъ крикѣ, слышалъ, не смотря на запертыя двери, всю гамму все росшихъ и росшихъ воплей, криковъ, сдѣлавшихся прямо животными. И онъ не узнавалъ въ нихъ Софьи Николаевны. Ему казалось, что около него кого-то мучаютъ живого, терзаютъ, и это живое кричитъ, и онъ ничего не можетъ сдѣлать, какъ только слышать все это. Онъ не думалъ, любитъ-ли онъ или нѣтъ этого человѣка. Ему было только невыразимо жаль его, и потому онъ страдалъ.
Роды были трудные и, что хуже всего, затянулись. Пришелъ вечеръ, наступала ночь, а роды все еще не кончились и все не было извѣстно, когда же наступитъ конецъ всѣмъ этимъ страданіямъ. Николай Александровичъ теперь все это только слушалъ и ничего не понималъ. Въ три часа пришелъ докторъ, въ одной сорочкѣ, хмурый и чѣмъ-то недовольный, и объявилъ Николаю Александровичу, что онъ долженъ предупредить, что Софья Николаевна можетъ умереть. Молча Николай Александровичъ выслушалъ это и пошелъ въ снальню...
Въ спальнѣ, освѣщенной свѣчами и пахнувшей медикаментами, Софья Николаевна лежала на постели, прикрытая одѣяломъ и склонивъ голову на подушки. Когда Николай Александровичъ вошелъ, она подняла голову и посмотрѣла на него. Лицо ея было прелестно попрежнему, даже еще лучше, чѣмъ всегда, но какой-то особенной животной прелестью. Оно было блѣдно. Ротъ ея былъ полуоткрытъ. Курчавые волосы растрепались по плечамъ и подушкѣ. Чудесные глаза ея, теперь налитые слезами, со страхомъ и недоумѣніемъ остановились на немъ, смотрѣли на него, какъ бы ища въ немъ помощи и облегченія. "Зачѣмъ ты?.. зачѣмъ все это... страданіе, боли... Избавь меня. Неужели это невозможно" -- сказали ему эти глаза. Николай Александровичъ, взглянувъ на нихъ, прочелъ въ нихъ все то, что Софья Николаевна хотѣла и не могла сказать, и вдругъ ему стало ясно, удивительно ясно, что вѣдь сейчасъ она умретъ. Ему стало и страшно, и жалко ее, и стыдно, что вѣдь это онъ виновникъ всего и что это она изъ-за него страдаетъ и должна умереть. Онъ заплакалъ. Его увели изъ комнаты.
Съ этой минуты для него все стало безразлично, тупо и нудно. Онъ ушелъ въ сосѣдній флигель, легъ на диванъ, ни о чемъ не думая, но чувствуя одну тупую тяжесть, лежалъ такъ безъ движенія. Бѣжали минуты и часы. Подъ утро пришелъ докторъ, опять какъ будто чѣмъ-то недовольный и въ той же бѣлой, ужасной рубашкѣ, и объявилъ ему, что роды хорошо кончились, и поздравилъ его. Николай Александровичъ сначала не повѣрилъ... А когда повѣрилъ, ему сразу стало странно легко. Слезы полились у него изъ глазъ, но не отъ ужаса, а отъ благодарности къ кому-то за радость, что все кончилось хорошо.
Съ этого времени онъ все время просиживалъ около Софьи Николаевны. Не то, чтобы любовь возвратились къ нему, но ему было ее жалко, какъ страдающаго человѣка, и онъ былъ безконечно радъ, что она жива. Когда же она стала поправляться и не страдала, жалости къ ней стало меньше, и радость начала таять. Въ выздоравливаемомъ человѣкѣ опять мелькнула прежняя Софья Николаевна, нелюбимая, неуступавшая ему, міръ которой былъ отдѣленъ отъ его міра. И чѣмъ дальше шло выздоравленіе, тѣмъ сильнѣе чувствовалось возвращеніе къ старому и тѣмъ болѣе Софья Николаевна сама опять отстранялась отъ него. Когда она выздоровѣла совсѣмъ, то, что мелькнуло на время, погасло, пропало въ морѣ ихъ обыкновенныхъ отношеній, и супружская жизнь ихъ потекла попрежнему, какъ будто ничего и не было.
XIX.
Сначала Софья Николаевна попробовала сама кормить ребенка. Но вскорѣ заболѣла, и у нея пропало молоко. Она наняла кормилицу и, отправивъ дѣвочку къ Аннѣ Семеновнѣ, уѣхала къ двоюродной сестрѣ, чтобы поправиться послѣ родовъ и болѣзни. Она не разсчитывала долго пробыть въ С., гдѣ жила ея сестра. Она хотѣла только поправиться физически и не быть совершенно одной, какъ это было съ мужемъ.