Зимой нарочно для нея отецъ, никуда не показывавшійся, переѣхалъ въ городъ, и здѣсь было продолженіе той же веселой и свѣтлой жизни. Въ первый же годъ Вѣрѣ Андреевнѣ представились двѣ хорошія партіи. Но она была слишкомъ счастлива дома, слишкомъ вѣрила въ глубокій смыслъ жизни, чтобы запереть себя въ узкія рамки супружества... И, сославшись на свою молодость, она отказала имъ.
Въ такомъ весельи, каждый годъ уменьшавшемся, она прожила нѣсколько лѣтъ и не замѣтила, какъ они прошли. Всѣ ея подруги уже вышли замужъ. Ей самой пошелъ 24 годъ. Она удивилась, почему она тоже не вышла, и съ этой поры отношеніе ея къ мужчинамъ нѣсколько измѣннлось. Два сезона она прожила въ Кисловодскѣ и Крыму и на одно лѣто ѣздила за границу. Остальное время она жила въ городѣ, а лѣтомъ въ деревеѣ.
Ей представилась еще одна партія, но она опять отказала. Она была слишкомъ умна и развита -- она слишкомъ много читала и думала, чтобы выйти за этого жениха. И, продолжая выѣзжать, въ заботахъ по хозяйству, въ заботахъ по тѣмъ дѣламъ, которыя какъ будто и не видны, но отнимаютъ много времени, она и не замѣтила, какъ прошло еще два года -- ей стало 30 лѣтъ.
Тогда она поняла, что проиграла, не выйдя замужъ въ первый разъ, что ея веселью и счастью приходитъ крнецъ, что никакого особаго значенія въ жизни не было и что она стоитъ на порогѣ того страшнаго періода, который называется старымъ дѣвствомъ. Она испугалась и стала стремиться выйти замужъ.
Съ тѣхъ поръ розы стали скоро блекнуть, ея миловидность таяла медленно, но вѣрно. Каждый годъ приносилъ разочарованіе въ возможности новой жизни и приближалъ ее къ роковому періоду. Такъ, однообразно и скучно, съ кое-какими еще остатками веселья, безъ кавалеровъ, съ ужасными головными болями, разстройствомъ нервовъ, безсонницей по цѣлымъ ночамъ, безпричинными слезами, со всѣми муками умиравшаго отъ дѣвства и кричавшаго о своей погибели тѣла,-- она проводила со старикомъ отцомъ въ деревнѣ безцѣльные дни.
Она часто думала о себѣ. Сколько счастья сулила ей жизнь и что вмѣсто этого дала ей, и отчего случилось это, когда не было у нея никакихъ несчастій, и все шло хорошо и правильно. И, какъ ни старалась, она не могла ничего понять. Позади былъ рядъ тоскливо проведенныхъ годовъ -- о раннемъ весельи она забыла -- впереди еще болѣе скучная, тяжелая, сѣрая вереница.
И на вопросъ, который она иногда задавала себѣ, какой же смыслъ былъ въ ея жизни (а она знала, что смыслъ долженъ быть), слѣдовалъ единственный неумолимый отвѣтъ: "Въ моей личной жизнй смысла ни для меня, ни для кого не было и не будетъ".
XXVIII.
Вторая встрѣча была съ еще болѣе милымъ для Софьи Николаевны существомъ, самой любимой ея подругой юности, Катенькой Бекманъ. И, какъ при встрѣчѣ съ Вѣрой, Софья Николаевна, не смотря на нѣкоторую перемѣну въ наружности подруги, сейчасъ же узнала знакомыя черты, такъ теперь, наоборотъ, узнавъ, что эта толстая, некрасивая женщина была ея милая, прелестная Катя, она долго не могла вѣрить этому и не понимала, какъ Катя могла такъ страшно измѣниться. Въ ея воображеніи Катя осталась воздушнымъ подросткомъ, съ дѣвственной невысокой грудью, тоненькая, какъ змѣйка, а та теперешняя Катя была полногрудая, широкобедрая, уже немолодая дама.
Подруги встрѣтились у знакомыхъ и бросились другъ къ другу въ объятія. Онѣ плакали, цѣловали другъ друга, смотрѣли одна на другую, какъ будто не могли насмотрѣться и опять начинали плакать. Онѣ были какъ сумасшедшія. Когда прошелъ первый порывъ радости, онѣ сѣли на диванъ рядышкомъ и взяли другъ друга за руки, какъ прежде, въ гимназическое время. Сначала имъ было трудно говорить. То, что онѣ могли и хотѣли сказать, было слишкомъ велико, чтобъ сказать сразу. Все было одинаково интересно и о всемъ хотѣлось поскорѣй узнать. Слова ихъ перебѣгали съ одного предмета на другой, лишь коснувшись его, а имъ казалось послѣ часового разговора, будто онѣ совсѣмъ еще и не говорили. Софья Николаевна испытывала чувство какого-то обмана, будто ей подсунули иную, чуждую ей, женщину, вмѣсто прежней Кати. Ей иногда казалось, по отдѣльнымъ словамъ знакомаго голоса, по манерамъ, по сохранившимся все еще прекраснымъ глазамъ, что вотъ-вотъ предстанетъ предъ ней ея дорогая, прежняя Катя... но это только казалось на мигъ, скоро проходило, и снова съ ней сидѣла незнакомая толстая дама. Онѣ обмѣнивались отрывочными фразами и все смотрѣли одна на другую и не вѣрили, что это онѣ. Обѣ были слишкомъ взволнованы.