Въ столицѣ Николай Александровичъ прослужилъ не долго: всего два года, и былъ назначенъ предсѣдателемъ окружнаго суда въ одну изъ центральныхъ русскихъ губерній. Это было мѣсто въ служебномъ отношеніи предѣльное для него. Онъ зналъ это и прочно устроился въ новомъ городѣ. Нанялъ хорошую квартиру, обзавелся новыми знакомыми и сталъ жить, чтобы съ удовольствіемъ прожить остатокъ жизни такъ, какъ жилъ всегда, спокойно, пріятно и прилично и, не ожидая уже чиновъ, ждалъ лишь ордена къ новому году.
Для Софьи Николаевны въ это время по формѣ многое перемѣнилось,-- исчезли прежніе интересы, появились новые... Но по существу было то же: спокойная, обезпеченная жизнь для себя. Да и какъ быть иному, когда иного и не нужно, когда прекрасно и такъ, какъ они жили. И она жила такъ. Меньше, правда, было развлеченій, больше свободнаго времени и скуки. Не все это было старое, налаженное, въ опредѣленныхъ рамкахъ, выработанныхъ издавна... За тѣмъ, за другимъ, за третьимъ, за ѣдой, гуляніемъ, посѣщеніемъ гостей и не замѣчалось, какъ проходило время и приходила пора ложиться спать. Чего-жъ больше -- какъ хорошо! Если бы такъ можно было прожить и завтра. Скучно -- можно почитать или лучше пригласить знакомыхъ на партію въ винтъ -- Софья Николаевна пристрастилась къ этой игрѣ и довольно тонко играла. И такъ проходили и уходили мѣсяцы и годы, и уходила жизнь... Прожито много, въ будущемъ длинной лентой тянулась та же дорога жизни и конца ей не видать. А идти по этой дорогѣ было такъ спокойно -- ни буря, ни вѣтеръ не вздымаютъ непріятной пыли.. Только нужно не раздумывать много, не сомнѣваться въ томъ, то ли взято направленіе, и неся свою кладь, не помогать нести ее другому. Что изъ того, что садилось солнце -- солнце жизни, и меньше стало свѣту и легли темныя тѣни, и что скоро оно совсѣмъ скроется навѣки... Нужно не думать объ этомъ: думать тяжело и безполезно, а такъ, какъ и всѣ, мало-по-малу подвигаться, куда ведетъ дорога, все дальше, дальше и дальше...
XXXVIII.
Съ внѣшней стороны было хорошо, но внутренняя жизнь была ужасна. То, что для Софьи Николаевны было главнымъ условіемъ счастья, что одно давало смыслъ и значеніе жизни и утрата чего казалась невозможной, была красота, и красота эта теперь пропадала
Когда и какъ случилось это паденіе, когда пришелъ этотъ грозный моментъ, Софья Николаевна сама не знала, потому, что такого страшнаго момента вообще не было. Она всегда была хороша: и сегодня, и завтра, и годъ, и два. И не смотря на это, красота пропадала. Время такъ было велико, а паденіе такъ незамѣтно... Но въ томъ-то и заключался ужасъ, что неизвѣстно когда это началось и какъ оно шло, а между тѣмъ разрушилось все. Точно въ ней поселился какой-то невидимый врагъ, который неустанно дѣлалъ свое дѣло и незамѣтно убивалъ. Когда она была прокуроршей, она была все время красива. Но въ послѣдніе годы появились признаки паденія: вялость кожи, морщинки и опухлость глазъ. Все это было, однако, такъ ничтожно, что Софья Николаевна не обращала на это никакого вниманія. Такъ и въ столицѣ: та же прелесть, глаза хороши и фигура, но кожа еще больше поблекла и еще больше выбѣжало морщинокъ, и талія слегка пополнѣла. Но въ общемъ все это только слегка и совсѣмъ не пугало. Страшно было бы, если бы сразу. Но все шло, шло изо дня въ день, растягивалось, дѣлалось привычнымъ, и страхъ проходилъ и наступало примиреніе съ едва замѣтнымъ измѣненіемъ. И то же тогда, когда Николай Александровичъ получилъ предсѣдательство. Въ первый годъ она все еще была красива. Но внутренній врагъ, сидѣвшій въ ней, продолжалъ работу, и все болѣе выступали морщины, и талія полнѣла, а волосы на вискахъ стали не то, что-бъ сѣдые, а какіе-то сѣрые. Прошелъ годъ и другой, и третій, и все шла таинственная работа, и очевиднѣе были ея результаты: красота подтачивалась. Красота была, правильность линій въ лицѣ оставалась нетронутой. Но она все полнѣла, у нея сталъ выступать другой подбородокъ, волосы кое-гдѣ сѣдѣли, кожа совсѣмъ поблекла, глаза стали угасать и уже не сіяли. Красота еще была, и ея не было уже въ одно и то же время, и это-то было ужасно. Точно два знака -- плюсъ и минусъ -- вели въ ней борьбу. Плюсъ оставался, но минусъ дѣлался больше и плюсъ пропадалъ. Лицо хорошо, но нѣтъ свѣжести, молодости, которая выливалась во асякомъ движеніи, въ улыбкѣ, въ смѣхѣ, въ блескѣ глазъ. Нѣтъ больше внутреннихъ силъ и нѣтъ внутренняго жара, а то, что оставалось безъ него, казалось совсѣмъ инымъ. И такъ шло время и чѣмъ дальше, тѣмъ равномѣрно все хуже и хуже...
"Красота пропадала!" Это легко сказать, а какъ много это значитъ. Лицо было прекрасное, молодое, полное нѣги и огня, точно народившееся солнце. Глаза красивы, темны и смѣются, и очаровываютъ всѣхъ. Зубы бѣлы и улыбка играетъ, и дивно бѣломраморное тѣло, и прелестны полныя руки. И хочется все смотрѣть и смотрѣть на эту прелесть и оторваться нельзя и ее впиваешь въ себя, и нельзя упиться, и теряешь разумъ и боготворишь тѣло -- пасть бы на колѣни и цѣловать ее и только смотрѣть!.. А потомъ -- красота пропадаетъ, и все это проходитъ и прелести нѣтъ. Проходитъ,-- какъ это глубоко ужасно! Проходитъ -- теряютъ блескъ глаза и тускнѣютъ и не очаровываютъ никого. Нѣтъ въ нихъ огня, жизни, нѣтъ счастья, и въ душѣ не родится имъ отклика. Проходитъ -- бѣлые зубы крошатся и выпадаютъ, и гніютъ... Прежде была яркая прелесть, а теперь -- что? Нѣжная кожа не ласкаетъ взора, набѣгаютъ и рябятъ ее морщины и теперь отвернешься отъ того, что боготворилось недавно. Проходитъ -- фигура полнѣетъ, теряетъ стройность, и безобразіе готово. Таліи нѣтъ, грудь обвисаетъ, плечи не манятъ ничьего взора, черты лица дурнѣютъ. Красота проходитъ -- и умираетъ женщина, умираеть ея женская прелесть и сила. И прожить такъ нужно не одинъ годъ, а десять, двадцать... некрасивой, состарившейся, безъ поклонниковъ, безъ любви, безъ счастья...-- ужасно!
XXXIX.
Софья Николаевна всегда, во всю свою жизнь, вѣрила, что то, что случается съ другими, не можетъ случиться съ ней. Она видѣла, какъ многія женщины были хороши, какъ онѣ дурнѣли потомъ изъ году въ годъ и становились стары. Она видѣла, какъ Катя изъ прелестной дѣвочки въ двѣнадцать лѣтъ превратилась въ толстую некрасивую самку, и она плакала надъ этой гибелью. Она знала, что это естественно и что красота не можетъ быть вѣчной, она даже не жалѣла тѣхъ женщинъ, съ которыми это случалось. Для другихъ, для женщинъ всего міра, даже для Кати, какъ это ни было непріятно, все это было естественно и возможно. Но для нея, Софьи Николаевны Пушкаревой, съ ея умомъ и душой, съ ея мыслями, чувствами и желаніями -- для нея это было совсѣмъ другое. Другія женщины были вообще другія, постороннія, существующія только по отношенію къ ней, вообще люди. Но она вѣдь была совсѣмъ отличное отъ всѣхъ людей существо, она была "я" съ "моими" радостями, "моимъ" горемъ, и ясно, что то, что примѣнимо къ нимъ, постороннимъ, совсѣмъ не можетъ относиться къ ней. Иначе -- къ чему отреченіе отъ дѣтей, къ чему было выходить замужъ, не любя, за состоятельнаго Николая Александровича, къ чему выѣзжать на балы, увлекать мужчинъ и дѣлать все то, что она дѣлала въ жизни?.. Разсужденіе ея было самое простое.
Она видѣла, какъ Катя и другія женщины дурнѣли, и, должна была, казалось, сказать себѣ: красота Кати пропала и красота другихъ женщинъ тоже пропадаетъ, пропадетъ и моя красота. А если такъ, если красота исчезнетъ въ концѣ концовъ, то нельзя такъ жить, какъ я живу, нельзя выше всего ставить ее и приносить ей жертвы, а надо искать чего-нибудь другого, высшаго, безсмертнаго, и ему служить. Но она говорила какъ разъ наоборотъ: Катя подурнѣла и другія женщинъ дурнѣютъ. Какъ это ужасно. Значитъ мнѣ нужно стараться, чтобъ у меня всегда была красота, и для этого нужно не думать, что она можетъ пропасть, а вѣрить, что она всегда остается, и тогда будетъ все спокойно, и можно будетъ жить такъ, какъ я всегда жила. Такъ она думала и такъ она вѣрила и жила, а вотъ теперь оказалось иное. Вся жизнь прошла такъ, а въ концѣ жизни явилось уничтоженіе того, чѣмъ держалась жизнь. Такъ какъ же отъ этого не страдать?