Но не одно то было ужасно, что пропадала красота. Съ этимъ, какъ оно ни непріятно, еще можно было помириться. Гораздо хуже было то, что съ красотою проходило время любви, не той любви, скучной и сѣрой, которая по евангельски служитъ другому и утѣшаетъ страждующихъ, а той, которая даетъ прелесть и очарованіе жизни, любви сладко-жгучей, съ таинственными свиданіями, со страстными объятіями, со всею прелестью взаимнаго обладанія, совсѣмъ тѣмъ упоительнымъ, плотски-прекраснымъ, что несетъ съ собою физическая любовь. И это время влюбленности и ухаживанія мужчинъ проходило, потому что любовь была не что иное, какъ очарованіе лицомъ и боготвореніе тѣла. И когда исчезла красота, безвозвратно исчезла и нѣга любви, и теперь не осталось ничего, никакого очарованія...
По опыту всей своей жизни, всѣхъ своихъ прожитыхъ лѣтъ, Софья Николаевна знала, какъ много значитъ въ жизни любовь мужчинъ и ухаживаніе кавалеровъ и какія это доставляетъ наслажденія. Она узнала всю ея волнующую прелесть еще въ юности -- всѣ эти флирты, эти мало-значительные, но интересные разговоры, этотъ потокъ улыбокъ, пожатіе рукъ, кокетство глазъ и сладко-таинственные намеки. Лучшее время жизни было время любви: свиданія съ Анцевымъ, ночныя посѣщенія извѣстнаго адвоката. И дальше то же. Одно только скрашивало время, одно только давало смыслъ и прелесть, одно только занимало такъ много незанятыхъ дней, одно только волновало, заставляло биться сердце и работать умъ и среди мертвеннаго однообразія жизни истинно жить, одно,-- любовь! Все заключалось въ мужчинахъ, кавалерахъ. Кавалеры, кавалеры вездѣ. На вечерахъ, на балахъ въ клубѣ, въ театрѣ, въ тѣсномъ семейномъ кругу -- вездѣ они,-- веселые, милые, ухаживающіе со сладкими комплиментами, съ блестящими глазами, съ изящными поклонами, съ неоскудѣвающимъ запасомъ любезныхъ рѣчей. У другихъ часто никого нѣтъ, другія страдаютъ, а она окружена, у нея толпа, она веселится. Она не знала, чѣмъ безъ любви, безъ мужчинъ она наполнила бы рядъ утомительныхъ скучныхъ дней своего существованія. Она привыкла любовь ставить выше всего въ жизни. Она жила его -- жила!.. А теперь -- что же теперь?..
XLI.
Какъ пропадала ея красота и разрушалось ея дивное тѣло, какъ изъ интересной женщины она, какъ и всѣ другія, стала обращаться въ пожилую, когда-то прелестную, а теперь некрасивую даму, какъ произошелъ весь этотъ страшный процессъ разрушенія -- это видѣли всѣ. То же, что она испытывала при этомъ, какъ страдала, мучилась и боролась, это знала только она одна. Изо дня въ день, изъ мѣсяца въ мѣсяца, шли сѣрые скучные годы и во все это время она томилась не яркимъ, но тупымъ, растянутымъ, холоднымъ отчаяніемъ предъ ужасомъ наступающей женской смерти.
Она не сдавалась въ началѣ, но, замѣтивъ грозные признаки паденія, увеличивающуюся блеклость кожи и порчу чудеснаго бюста, она тѣмъ тщательнѣе стала скрывать все это и бороться всѣми женскими средствами, косметиками, водами, пудрою, ваннами, красивыми платьями, всѣмъ тѣмъ, что могли выдумать люди и гигіена, противъ медленно неумолимаго врага. Бороться -- къ чему? Она была безполезна, эта борьба, постепенно приходилось складывать оружіе и сдаваться. Что сдѣлать противъ времени, когда фатально вѣрно разрушеніе тѣла, идущее шагъ за шагомъ, не покоряясь ничему, разрушеніе холодное, вѣрное, неумолимое? Его, какъ быстрый потокъ, можно остановить на мигъ, съ тѣмъ, чтобы его прорвало еще больше. Доктора? что они могутъ сдѣлать противъ неумолимаго теченія времени. Каждый зналъ, что лѣкарства безсильны, прописывалъ безвредныя вещи и уѣзжалъ, получивъ деньги, и въ результатѣ ничего -- никакого улучшенія!.. И куда она ни бросалась, къ лѣченію, къ внѣшнимъ украшеніямъ, къ поѣздкамъ на воды,-- все это не улучшало ничего, было напрасно, безсмысленно, безцѣльно...
И во все время холодный ужасъ, что она, настоящая Софья Николаевна умираетъ, ужасъ не одновременный, но растянутый на цѣлые годы, плачъ о томъ, что ее больше не будутъ любить, что приходится проститься съ этимъ чуднымъ временемъ упоительно-трепетныхъ чувствъ, съ этими нѣжными разговорами, пожатіями милой ручки... Прощай любовь!.. Жизнь идетъ, и съ ней проходитъ красота, любовь и счастье, а куда, зачѣмъ -- нѣтъ отвѣта. И не только любви, но нѣтъ и простого ухаживанія, флирта, вниманія къ ней, какъ къ хорошенькой женщинѣ. Прежде, бывало, она пріѣдетъ въ гости и, если скучно, мигомъ развеселитъ мужчинъ, около нея толпа, и всѣ рады ея пріѣзду. Теперь не то. Къ ней не подходитъ молодежь, съ нею не спѣшатъ заговорить... Другія, моложе, свѣжѣе, чѣмъ она, привлекаютъ мужское вниманіе. А она сидитъ весь вечеръ съ пожилыми дамами, слушаетъ ихъ разговоры о квартирахъ, о городскихъ сплетняхъ... А тамъ, въ залѣ, танцы, веселье, смѣхъ.
И все это,-- эти страданія, эти тяжелыя мысли, всѣ эти грустные и больные аккорды въ гаммѣ ея жизненныхъ ощущеній и томительные годы разрушенія красоты -- все это было одно долгое мученіе. То были тоска и ужасъ неизвѣстно зачѣмъ и за что.
XLII.
Не менѣе страшна была и скука, которая явилась, когда пропала красота и исчезли всѣ радости, горести, заботы, которыя были нераздѣльны съ ней. Онѣ исчезли и неизвѣстно, чѣмъ теперь заполнить день съ утомительно-длинными часами. Нечего дѣлать: больше спать, больше ѣсть и читать, больше гулять, и все-таки времени оставалось много. И нельзя убить эту скуку, можно только скрасить ее, занимаясь больше хозяйствомъ, вышиваніемъ, вязаньемъ или чѣмъ-нибудь другимъ. Виды жизненной дороги стали хуже, сѣрѣе. Солнце клонится совсѣмъ близко къ закату и блескъ его не яркій, какъ прежде, а тихій, меланхоличный. Что впереди, страшно подумать и лучше не задаваться этимъ. Лучше поддержать жизнь такъ, какъ она есть, принимать гостей, вести хозяйство, посѣщать другихъ, стараться какъ-нибудь только заполнить время, жить, какъ она всегда жила, и привыкать къ новому положенію, примиряясь съ тѣмъ, что прошло невозвратно, и отыскивая пріятное въ настоящемъ. Какъ бы то ни было, а приходилось доживать жизнь,-- жить и скучать...