Николай Александровичъ за все время своего предсѣдательства не то, чтобы былъ вполнѣ счастливъ, но не испытывамъ никакихъ несчастій. Онъ не только ихъ не испытывалъ, онъ и не могъ испытывать. Онъ устранилъ то, что считалъ самой большой причиной всего непріятнаго въ жизни -- заботу о другихъ. Если кто-нибудь возбуждалъ его сожалѣніе и приводилъ его въ умиленное состояніе -- въ этомъ состояніи онъ могъ все сдѣлать для другого -- онъ старался побороть это настроеніе и сдеряшвался. Онъ привыкъ это дѣлать давно въ судѣ и перенесъ эту способность въ жизнь, считая ее большимъ достоийствомъ своего характера.
Жизнь Николая Александровича вообще была ясная, спокойная и опредѣленная. Утромъ, за чаемъ -- "Губернскія Вѣдомости", затѣмъ судъ -- судъ Николай Александровичъ особенно любилъ. Онъ любилъ сойтись въ своей комнатѣ съ членами перваго отдѣленія, фонъ-Гольце и Рыбаковымъ, слушать отъ нихъ городскія и политическія новости и подвергать ихъ оцѣнкѣ. Любилъ выслушивать ихъ мнѣнія по поводу подсудности или неподсудности дѣла, или примѣненіи къ нему такой-то, а не такой статьи, и самому съ легкой улыбкой опытнаго юриста, превосходящаго знаніемъ другихъ, разрѣшить это дѣло. Николай Александровичъ любилъ также провести своего протеже въ кандидаты на должностъ слѣдователя или поговорить о судѣ съ завѣдующимъ зданіемъ. Послѣ обѣда Николай Александровичъ всегда спалъ часовъ до восьми. Вечеромъ, если оставалось время отъ занятій или когда онъ не былъ въ гостяхъ и къ нимъ никто не приходилъ,-- онъ читалъ книги по антропологіи (въ послѣднее врени онъ увлекся Тейлоромъ), которой онъ очень интересовался. Николай Александровичъ привыкъ къ чтенію и высоко цѣнилъ въ себѣ начитанность, тѣмъ болѣе, что его товарищи -- судьи очень мало читали.
Отношенія къ Софьѣ Николаевнѣ были такія же, что и прежде. Это были два уважающихъ другъ друга человѣка, которые надѣли на себя уваженіе къ другому, чтобы скрыть отчужденность. Николай Александровичъ обращался съ женой, какъ спокойный, сознающій свое достоинство человѣкъ, съ легкимѣ оттѣнкомъ покровительства и уваженія къ ней, какъ къ своей женѣ. Они часто разговаривали, какъ приходится двумъ людямъ, которые живутъ въ одной квартирѣ и уже прожили вмѣстѣ двадцать лѣтъ, и интересы которыхъ совпадаютъ. Но внутренній міръ обоихъ былъ строго разграниченъ. Вообще же жизнь Николая Александровича была ясная и пріятная жизнь.
Дочь Лиля воспитывалась въ Петербургѣ, въ гимназіи, и на праздники пріѣзжала къ родителямъ. Николай Александровичъ въ душѣ гордился дочерью, хотя старался этого не показывать. Онъ гордился тѣмъ, что она хороша собой и хорошо учится, что на нее уже теперь обращаютъ вниманіе молодые люди, а въ будущемъ, когда она кончитъ гимназію, на нее еще больше будутъ обращать вниманіе... и онъ зналъ что она навѣрное сдѣлаетъ себѣ хорошую партію.
Такъ текла его жизнь.
XLIV.
Николай Александровичъ во всю свою жизнь не отличался крѣпкимъ здоровьемъ, но и никогда не болѣлъ серьезно.
Однажды, воротившись изъ сессіи, онъ почувствовалъ боль въ желудкѣ и слегъ раньше въ постель, принявъ слабительное и думая, что все пройдетъ. Однако ночью съ нимъ сдѣлался припадокъ, его стало рвать. Послали за докторомъ, который всегда лѣчилъ ихъ. Докторъ пріѣхалъ, осмотрѣлъ больного и прописалъ лѣкарство. Онъ затруднился опредѣлить сразу болѣзнь, пріѣхалъ на другой день, снова осмотрѣлъ и нашелъ заворотъ кишекъ.
Отъ этого заворота онъ и сталъ лѣчить Николая Александровича. Но время шло. Николаю Александровичу было не хуже и не лучше. Позвали другого доктора. Тотъ осмотрѣлъ, выслушалъ, постукалъ и опредѣлилъ болѣзнь иначе: воспаленіе почекъ. Въ концѣ концовъ, они столковались на чемъ-то среднемъ между кишками и почками и стали вмѣстѣ лѣчить его.
Прошло нѣкоторое время, и Николаю Александровичу стало лучше. Онъ сталъ поправляться. Къ веснѣ онъ совсѣмъ выздоровѣлъ и сталъ ходить въ судъ. На лѣто они наняли дачу у помѣщика, въ деревнѣ. Николай Александровичъ сталъ пользоваться чистымъ воздухомъ, много гулялъ, кунался, пилъ молоко и минеральныя воды. Онъ долженъ былъ, по мнѣнію доктора, выздоровѣть и пріѣхать неузнаваемымъ. Но этого не случилось, хотя онъ исполнялъ тщательно всѣ совѣты доктора и героически мучилъ себя молокомъ, которое онъ не любилъ, и дачей, гдѣ ему было очень скучно. Если онъ и поправился, то очень немного; чувствовалъ онъ себя все-таки нехорошо, жаловался на общее недомоганіе и все надѣялся, что это пройдетъ. Осенью они пріѣхали въ городъ, и Николай Александровичъ сталъ снова ходить въ судъ и за знакомой, привычной, любимой дѣятельностью ему показалось, что ему и дѣйствительно лучше.