Такъ прошелъ октябрь. Но въ ноябрѣ стало опять хуже. Николай Александровичъ почувствоваль окончательно, что онъ не долѣчился и что онъ такъ не можетъ работать. Нельзя было сказать опредѣленно, что болѣло, какъ будто въ сердцѣ кололо, было больно и тамъ, гдѣ раньше, и еще гдѣ-то, въ другомъ мѣстѣ. Николай Александровичъ снова пригласилъ врача. Тотъ далъ ему какія-то капли, онъ сталъ принимать ихъ, но сдѣлалось хуже. Докторъ былъ добросовѣстный человѣкъ и на заявленіе Николая Александровича, что лѣкарство не помогаетъ, сказалъ, что онъ и самъ не надѣялся, что оно поможетъ, что болѣзнь какая-то сложная, и что онъ не Богъ, а лучше съѣздить въ Москву къ знаменитости.
-- Тамъ вамъ все быстро починятъ. Тамъ и приборы для этого есть, и знаніе лучше нашего. Поѣзжайте, мой совѣтъ. Пріѣдете молодцомъ!... -- сказалъ докторъ, улыбаясь, точно было хорошо, что онъ не можетъ вылѣчить, и, получивъ три рубля, уѣхалъ.
Николай Александровичъ передалъ слова доктора Софьѣ Николаевнѣ. Она сказала, что и давно нужно было это сдѣлать, и что, если бы Николай Александровичъ сразу поѣхалъ въ Москву, какъ она совѣтовала, то теперь ничего бы не было. Но время не ушло и лучше поздно, чѣмъ никогда. Николай Александровичъ взялъ отпускъ и уѣхалъ.
Въ столицѣ онъ прибѣгъ къ совѣтамъ знакомыхъ, чтобы опредѣлить, къ какому изъ профессоровъ обратиться, чтобы сразу вылѣчить болѣзнь. -- Одни хвалили А и ругали Б и указывали, что Б заморилъ вотъ такого-то, а А дѣлаетъ чудеса; другіе хвалили Б и ругали А и говорили, что Б молодъ, а А уже устарѣлъ...
Послѣ всѣхъ этихъ колебаній, Николай Александровичъ рѣшилъ ѣхать къ А, потому что А бралъ больше денегъ за визитъ, и, значитъ, была вѣроятность, что онъ лучше.
У знаменитости было больше великолѣпія и важности, чѣмъ у провинціальныхъ врачей. Николай Александровичъ вмѣстѣ съ другими посѣтителями дожидался своей очереди въ большой пріемной, богато уставленной мягкой мебелью, зеркалами и цвѣтами и украшенной тарелками на стѣнахъ и картинами. Больныхъ было десять. Изъ нихъ болѣе всего бросились въ глаза Николаю Александровичу четверо: толстый съ краснымъ лицомъ и сѣдыми волосами, но на видъ очень здоровый купецъ, въ длинномъ черномъ кафтанѣ и высокихъ сапогахъ; молодой человѣкъ въ сюртукѣ, худой и блѣдный, полная дама съ большой грудью и добрымъ выраженіемъ лица, и хорошенькая, типа Гётевской Гретхенъ, чахоточная дѣвушка. Дѣвушка видимо волновалась, ожидая очереди, краснѣла и теребила платокъ. Ее пригласили въ кабинетъ, и она, оправляя платье и волнуясь, скрылась за дверью. Остальные, кромѣ молодого человѣка, совсѣмъ не казались больными, но скорѣе людьми, собравшимися послушать интересную лекцію и только скучавшими въ ожиданіи, когда она начнется.
-- Чѣмъ изволите болѣть? -- спросилъ, подсаживаясь къ Николаю Александровичу, купецъ, которому видимо было скучно и хотѣлось поговорить.
-- Да такъ, въ сердцѣ что-то...-- отвѣтилъ Николай Александровичъ, и они разговорились. Купецъ сказалъ, что у него болитъ печень и что онъ отъ скуки не можетъ жить на свѣтѣ. Николай Александровичъ разсказалъ свое, и купецъ внимательно слушалъ, одобрительно кивая головой на его слова. Онъ сказалъ, что самъ не вѣритъ въ докторовъ, и что все будетъ, какъ Богъ пошлетъ. Николай Александровичъ хотѣлъ отвѣтить что-то въ родѣ того, что на Бога надѣйся, а самъ не плошай, какъ вдругъ дверь кабинета отворилась и оттуда вышла, вся въ слезахъ, хорошенькая дѣвушка. Она изпуганно, по-дѣтски, какъ преслѣдуемый звѣрекъ, посмотрѣла на всѣхъ и, путаясь въ юбкѣ, прошла по пріемной. Всѣ смотрѣли на нее съ удивленіемъ. Николай Александровичъ почувствовалъ ощущеніе жалости и страха. И съ этого времени онъ отвернулся, сталъ смотрѣть въ окно и не сказалъ ни слова, пока его не позвали въ кабинетъ.
Въ кабинетѣ, такомъ же большомъ и богатомъ, какъ пріемная, съ какими-то медицинскими приборами и банками на столѣ, знаменитость,-- плѣшивый, полный человѣкъ, сталъ задавать Николаю Александровичу вопросы, а молодой человѣкъ записывалъ его отвѣты въ книгу. Разспросивши и осмотрѣвши, обстукавъ и ощупавъ его, знаменитый врачъ, со свойственной ученымъ докторамъ грубой откровенностью, объявилъ, что у Николая Александровича не одна, а нѣсколько болѣзней сразу, что положеніе серьезно и лучше лечь въ больницу. Когда Николай Александровичъ спросилъ, нельзя ли не ложиться въ больницу, врачъ отвѣтилъ, что его дѣло только сказать, но что можно лѣчиться и дома и онъ напишетъ все, что нужно, провинціальному врачу. Онъ написалъ письмо, прописалъ лѣкарство и сказалъ, что, если Николай Александровичъ будетъ добросовѣстно лѣчиться, то можетъ поправиться. При этомъ знаменитость всталъ и направился къ шкафу, какъ будто чего-то ища. Николай Александровичъ понялъ, положилъ деньги на тарелку и вышелъ.
Проходя по пріемной и скользя по гладкому полу, Николай Александровичъ вдругъ вспомнилъ, что вѣдь онъ забылъ спросить, насколько опасно его положеніе. "Ну все равно,-- подумалъ онъ. -- Буду лѣчиться, какъ сказано, а тамъ посомотримъ. Теперь все будетъ хорошо. Это не наши коновалы". Въ пріемной было еще больше народу. Толстый купецъ, когда Николай Александровичъ проходилъ около него, посмотрѣлъ и, какъ показалось Николаю Александровичу, подмигнулъ ему, какъ бы говоря: "Что, братъ, отдѣлался. А мнѣ то каково!"