Николай Александровичъ вышелъ радостный, далъ полтинникъ швейцару и такъ и поѣхалъ домой съ сознаніемъ, что теперь все будетъ хорошо и что нужно только исполнять сказанное профессоромъ. "А на лѣто поѣду на воды, въ Ессентуки или за границу, и поправлюсь окончательно" -- подумалъ онъ. Всю дорогу мысль о томъ, что онъ скоро будетъ здоровъ, не оставляла его, и онъ разсчитывалъ, во сколько обойдется ему лѣченіе за границей.
XLV.
Сначала было хорошо. Николай Александровичъ показалъ доктору письмо знамеиитости и сталъ лѣчиться тѣми лѣкарствами и сообразно тому діагнозу, который былъ установленъ. Діагнозъ оказался вѣрнымъ, и Николай Александровичъ уже почувствовалъ облегченіе, сталъ ходить въ судъ и заниматься, какъ вдругъ, въ одну ночь, опять произошло то, старое, возобновилась болѣзнь и стало плохо. Доктеръ растерялся и совсѣмъ забывъ, что онъ самъ говорилъ раньше, обвинилъ знаменитость. Воспользовавшись этимъ случаемъ, онъ сказалъ язвительно, что вотъ, въ прошломъ году какъ-никакъ, онъ все-таки вылѣчилъ Николая Александровича, а жѣкарства знаменитости привели вотъ къ чему. "Да ужъ эти наши знаменитости!... Только слушай, живо отправятъ на тотъ свѣтъ" -- сказалъ онъ раздражительно и, отмѣнивъ лѣкарства знаменитости, сталъ лѣчить своими. Онъ лѣчилъ ими недолго, и когда лучше не стало, бросилъ свои и принялся снова за прежнія, и опять не стало лучше. Николай Александровичъ сталъ жаловаться на почки. Позвали другого доктора, составленъ былъ консиліумъ, опредѣлена болѣзнь и лѣкарства и начали лѣчить еще на новый ладъ.
Съ этихъ поръ такъ все и пошло. И сколько ни лѣчили, нб болѣзнь не угадали и не вылѣчили. И какія ни давали лѣкарства, болѣзнь шла своимъ, независимымъ отъ всего этого лѣченія, ходомъ, и больному дѣлалось все хуже. Не то, чтобы было больно -- боли не было, но сердце расширилось, и былъ бѣлокъ въ большемъ количествѣ, и была еще какая-то особая болѣзнь, которую докторъ охарактеризовалъ латинскими названіями.
Внѣшнее теченіе болѣзни было таково: Николай Александровичъ сначала вставалъ, двигался и разговаривалъ, потомъ какъ-то сталъ слабѣть и не могъ ходить, а только лежалъ въ постели. Онъ сталъ меньше разговаривать, большей частью былъ недвижимъ, смотрѣлъ впередъ въ одну точку по цѣлымъ часамъ полузакрытыми усталыми глазами. О чемъ онъ думалъ, что онъ чувствовалъ и думалъ ли онъ вообще что-нибудь, никто не зналъ. Доктора, наконецъ, напали на истинную болѣзнь и нашли, что у него болѣзнь почекъ и склерозъ сердца. Болѣзнь эта прогрессивно ухудшалась, но такъ постепенно, что этого нельзя было замѣтить тѣмъ, кто былъ постоянно около больного. Онъ такъ ослабъ, что его обкладывали подушками, и жалко было смотрѣть на его худыя руки и лицо. Сначала еще надѣялись, что онъ выживетъ, но, когда прошло такимъ образомъ нѣсколько мѣсяцевъ и было все хуже, перестали надѣяться, знали, что онъ умираетъ и что весь вопросъ только въ томъ, когда это будетъ. Всѣ знакомые Николая Александровича знали, что онъ тяжело боленъ, что надежды нѣтъ, и пользовались этимъ сообразно своимъ интересамъ. Очищалось мѣсто въ судѣ, и это было для всѣхъ важно. Товарищъ предсѣдателя Голубевъ поѣхалъ уже въ Петербургъ заручиться на случай смерти Николая Александровича обѣщаніемъ его мѣста. Сначала его посѣщали, но видъ его наводилъ на всѣхъ такое унылое настроеніе, напоминая, что вѣдь съ каждымъ изъ нихъ тоже можетъ случиться и что всѣ они умрутъ, и онъ самъ такъ неохотно разговаривалъ, что перестали бывать. Нѣкоторые, недовольные имъ, въ душѣ были рады, что онъ умираетъ, другимъ было жаль, что вообще умираетъ человѣкъ. Людей же, искренно огорченныхъ, не было. И не было въ этомъ ничего удивительнаго, гготому что у Николая Александровича были хорошіе знакомые, съ которыми было пріятно поговорить и поиграть въ винтъ, но такихъ, которые бы его истинно любили и которыхъ бы онъ любилъ до забвенія своего "я" -- такихъ людей не было. Николай Александровичъ хотя и жилъ въ обществѣ, жилъ въ сущности одинъ. То единеніе и братство людей, о которомъ Николай Александровичъ зналъ изъ евангелія и разсуждалъ въ гимназіи, казалось ему во всю остальную жизнь безсмысленной мечтой и соціалистической утопіей, или, по крайней мѣрѣ, какимъ-то отдаленнымъ, не касающимся его и непримѣнимымъ къ теперешней жизни, теоретическимъ идеаломъ. Изъ близкихъ же родныхъ оставалась въ живыхъ только сестра, бывшая замужемъ за гвардейцемъ Дубасовымъ, которая вела еще болѣе роскошную жизнь, чѣмъ онъ самъ, и съ которой у него были холодно-родственныя отношенія, да племянникъ; съ нимъ Николай Александровичъ порвалъ всякія отношенія, потому что тотъ попался въ политическомъ преступленіи и запятналъ этимъ свое имя. Оставалась одна Софья Николаевна, которая находилась около него, жалѣя его и уаживая за нимъ.
XLVI.
Софья Николаевна во всю свою жизнь жила отдѣльнымъ внутреннимъ міромъ отъ мужа. Хотя въ послѣдніе годы они сошлись, но этотъ союзъ былъ внѣшнимъ, основаннымъ на сознаніи общихъ интересовъ и совмѣстной жизни. Софья Николаевна иногда даже желала,-- хотя она боялась въ этомъ себѣ признаться,-- чтобы Николай Александровичъ умеръ. Теперь же, когда Николай Александровичъ дѣйствительно умиралъ, и въ этомъ для нея не было уже никакого сомнѣнія, въ душѣ ея совершился неожиданный переломъ. Почему онъ явился и почему именно теперь,-- она не знала, но она вдругъ ощутила въ себѣ совсѣмъ иное отношеніе къ мужу. Она открыла въ себѣ такой живой источникъ сожалѣнія и любви къ нему,-- не влюбленности, но именно настоящей человѣческой любви,-- которой она въ себѣ никогда не предполагала, и этотъ умиравшій человѣкъ, всю жизнь бывшій для нея мужемъ только физически, теперь сдѣлался мужемъ въ настоящемъ духовномъ смыслѣ. Она ухаживала за нимъ съ героическимъ самоотверженіемъ, никому не позволяя заботиться о немъ, сама готовила ему кушанья, предписанныя докторомъ, перемѣняла бѣлье, подкладывала подушки и не спала по цѣлымъ ночамъ. Софья Николаевна никогда въ жизни не отрекалась отъ своего "я" въ пользу другихъ, и ей всегда казалось самымъ пріятнымъ заботиться о себѣ и самымъ тяжелымъ дѣлать что-нибудь для другихъ во вредъ себѣ. Теперь же она неожиданно открыла, что ничего не можетъ быть радостнѣе любви къ другому и служенія ему, и она отдалась этому впервые открывшемуся для нея альтруистическому чувству и испытала какое-то умиленіе въ этомъ дѣланіи добра другому человѣку, мужу. Жалко его, его страданія, и нужно уменьшить ихъ, забывши себя. И она теперь поступала такъ.
И самыя отношенія ихъ со времени болѣзни Николая Александровича вдругъ стали совсѣмъ иныя. Прежде они были чуть не враги, теперь сдѣлались больше, чѣмъ друзья. Николай Александровичъ видимо замѣчалъ, что что-то особенное, небывалое происхолитъ въ Софьѣ Николаевнѣ, и чувствовалъ ея безкорыстное служеніе ему. Онъ позволялъ ухаживать за собой только Софьѣ Николаевнѣ и радовался когда она входила къ нему. Онъ сталъ по-прежнему, какъ въ первый годъ женитьбы, называть ее милой, Соней и съ любовью смотрѣлъ на нее. Онъ любилъ, когда она сидѣла около него и держала его за руку, и всегда звалъ ее къ себѣ, точно отъ ея сочувствія его страданія дѣлались меньше. Въ началѣ болѣзни, когда онъ еще разговаривалъ, онъ сталъ часто говорить съ Софьей Николаевной, разсказалъ ей о себѣ многое такое, чего не говорилъ никогда, разсказалъ ей о своей жизни, о своемъ отношеніи къ ней въ первое время женитьбы, о своей связи съ Madelaine и просилъ простить его. И часто они плакали вмѣстѣ, вспоминая прошлое. Послѣ двадцати лѣтъ разъединеннаго супружества, они вдругъ обрѣли другъ друга и подъ вліяніемъ самаго страшнаго акта въ жизни -- смерти, совершилось чудо: они снова дружески сошлись. Софья Николаевна давно не чувствовала себя, не смотря на близкую смерть мужа, такъ хорошо, покойно, какъ теперь. Она часто молилась, чтобы онъ выздоровѣлъ. И, глядя на его блѣдное, исхудавшее лицо и впавшую грудь, неровно дышавшую ночью, она вспоминала, что это тотъ самый человѣкъ, который былъ такой бодрый и живой двадцать лѣтъ тому назадъ, когда она увидала его впервые на балу, тотъ человѣкъ, который ходилъ, жилъ около нея, судилъ... И вотъ теперь онъ умираетъ и уходитъ съ каждымъ днемъ.
Куда?
Болѣзнь шла, и все было хуже и хуже. И онъ, какъ свѣча, таялъ на глазахъ всѣхъ и лежалъ недвижимый по цѣлымъ днямъ, теперь ужъ не разговаривая ни съ кѣмъ, блѣдный и худой. Его кормили, какъ малаго ребенка, и перемѣняли ему бѣлье. И онъ, дѣйствительно, казался ребенкомъ и точно куда-то уходилъ отсюда. И всѣ спрашивали съ ужасомъ и недоумѣніемъ, когда же кончится этотъ страшный актъ?..