XLVII.
Тѣло Николая Александровича умирало. Но болѣзнь, разрушавшая тѣлесную оболочку, не могла разрушить духовнаго человѣка. И этотъ духовный человѣкъ жилъ во все время болѣзни отдѣльно отъ плотскаго, чего съ Николаемъ Александровичемъ давно уже не было. Во все время въ его душѣ шла таинственная работа, создавая одно и уничтожая другое. И эта духовная работа была его вторая и настоящая жизнь.
Въ первое время, когда Николай Александровичъ думалъ, что онъ можетъ выздоровѣть, что это только вопросъ времени,-- и когда онъ принужденъ былъ цѣлые дни лежать въ постели, ему было мучительно скучно. Онъ привыкъ работать, т. е. писать, разговаривать съ себѣ подобными и заниматься своимъ судейскимъ дѣломъ. Но когда болѣзнь ухудшилась и всѣ стали рѣже посѣщать его, а въ концѣ концовъ совсѣмъ перестали бывать, Николай Александровичъ очутился одинъ и почувствовалъ мучительную скуку. Тогда-то, лежа неподвижно цѣлые дни и смотря на потолокъ и стѣны, онъ сталъ припоминать свою прожитую жизнь, думать о ней и вызывать въ своей памяти всѣ лучшія событія этой жизни.
И странное дѣло: перебирая свою жизнь отъ гимназическихъ лѣтъ до предсѣдательства, свои радости, мысли и поступки, онъ, куда ни обращался, нигдѣ не находилъ того, на чемъ бы могъ остановиться съ удовольствіемъ. Скучные, сдавленные суровой рамкой, безконечные годы въ гимназіи съ одной мечтою -- поскорѣй вырваться изъ нея; университетъ, энциклопедія, сюртукъ съ голубымъ воротникомъ и золочеными пуговицами, поѣздки въ Альказаръ и въ Крестовскій весной -- все это сливалось въ одно ощущеніе путаницы, скуки, дурноты... И дальше: жизнь кандидатская, кутежи и канцелярія, тяжелое слѣдовательство съ безконечными дѣлами въ уединенномъ городкѣ, бракъ, муки разочарованія, отчужденность, прокуратура и жизнь въ столицѣ и, наконецъ, какъ вѣнецъ всего, предсѣдательство, приближающаяся старость... И ничего яркаго, сильнаго, живого!.. Жизнь ушла и въ общемъ не было жизни...
Во всей своей жизни Николая Александровичъ нигдѣ не видѣлъ сильнаго счастья. Все -- гимназія, университетъ и дальыѣйшіе годы, за исключеніемъ отдѣльныхъ проблесковъ, мелькавшихъ точно молніи,-- все было такъ ничтожно и сѣро, что при одномъ воспоминаніи Николаю Александровичу дѣлалось тоскливо. И сколько онъ ни старался припомнить что-нибудь яркое и отрадное,-- ничего не оказывалось...
Болѣзнь все шла обычнымъ ходомъ, и ему дѣлалось все хуже и хуже. У него образовались пролежни, причинявшіе ему мученія. Все тѣло его страдало то тамъ, то здѣсь. Онъ совсѣмъ ослабъ, не могъ сидѣть, и голова его свѣшивалась, точно ее давила какая-нибудь тяжесть. И эта боль физическая и ощущеніе скуки и тоскливости прожитой жизни слились въ одно. Жизнь была боль и, чѣмъ дальше, тѣмъ сильнѣе. Онъ желалъ отдѣлаться отъ этого, онъ усталъ страдать, онъ хотѣлъ чего-то иного,-- освобожденія, счастья... А въ это время подошло то, чего боялись больше всего доктора: онъ сталъ умственно слабѣть, плохо соображать и какъ-то забываться. И тутъ-то, неизвѣстно, какъ и когда, всплыло въ немъ смутное сознаніе, что такъ дальше нельзя,-- что нельзя жить, испытывая эту духовную и физическую боль... Необходимо что-то иное. Сначала оно было ничтожно. Но время шло, и стремленіе къ этому иному возрастало. Онъ не хотѣлъ выздоровѣть, потому что зналъ, что отъ этого не уменьшится страданіе, что ему предстоитъ еще болѣе скучная и пошлая жизнь старѣющаго человѣка, и болѣзнь и съ нею сознаніе страданія. Онъ такъ привыкъ во время болѣзни къ страданію, что для него болѣзнь, т. е. жизнь и страданіе стали одно, а онъ хотѣлъ уничтоженія муки. И вотъ, Богъ знаетъ когда, мелькнула у него даже не мысль, а скорѣе чувство, что нужно прекратить это, уйти отсюда. Ему казалось, что, если онъ захочетъ, онъ можетъ самъ прекратить свою боль, только нужно знать, куда уйти. Онъ задалъ себѣ этотъ вопросъ, и отвѣтъ пришелъ черезъ нѣсколько времени сначала неопредѣленный, какъ сознаніе необходимости освобожденія отъ жизни, потомъ все болѣе ясный и упрямый. Онъ не только не испугался, но обрадовался, какъ будто, наконецъ, нашелъ то, чего давно искалъ и что одно давало успокоеніе. На вопросъ "куда уйти" -- былъ ясный отвѣтъ: "туда... на тотъ свѣтъ къ Богу".
XLVIII.
Николай Александровичъ всегда вѣрилъ въ дѣтствѣ и въ послѣдущей жизни въ существованіе добраго, великаго Бога, Того, который посылаетъ намъ мячикъ, если мы его потеряли и просимъ возвратить. Онъ вѣрилъ не только въ Бога, но и въ безсмертіе души и иную, загробную жизнь. Въ дѣтствѣ у него были обо всемъ этомъ опредѣленныя понятія рая и ада, но потомъ въ дальнѣйшей жизни дѣтскія мнѣнія пропали, а остались какія-то неопредѣленныя безформенныя, но все же остались. Зачѣмъ тутъ Богъ и безсмертіе, когда есть жалованіе, знакомые, судъ и такъ опредѣлено все въ жизни и такъ хорошо жить здѣсь? Такъ онъ и жилъ. Но теперь, когда онъ умиралъ и вся жизнь разстилалась передъ его умственнымъ взоромъ, какъ сѣрая скучная лента, онъ почувствовалъ необходимость иной жизни и пожелалъ Бога. Онъ вспомнилъ о немъ, повѣрилъ въ него и сталъ стремиться къ нему, потому что въ немъ одномъ было счастье и истняный свѣтъ "Уйти бы отъ этой жизни и жить иной свѣтлой и безсмертной жизнью. Какъ хорошо бы это -- туда". И, лежа въ постели, недвижимый, онъ не то, чтобы думалъ объ этомъ раѣ -- это было настолько неопредѣленно, что нельзя было думать о немъ -- но желалъ его и грезилъ о немъ.
Это случилось на второмъ мѣсяцѣ болѣзни, какъ разъ въ то время, когда домашній докторъ предложилъ ему отвести его въ клинику, въ Москву. Николай Александровичъ сначала не понялъ, чего хочетъ отъ него докторъ, а когда понялъ, что докторъ хочетъ заставить его снова жить этой сѣрой жизнью, которую Николай Александровичъ отвергъ, то испугался и отказался. Взоръ его укорялъ доктора, зачѣмъ онъ тянетъ его отъ блага -- смерти -- въ прежнюю жизнь... И этотъ взглядъ смутилъ доктора.
Вскорѣ послѣ этого Николай Александровичъ еще ослабѣлъ физически и, какъ говорили доктора, духовно. На самомъ же дѣлѣ духовная сторона его существа измѣнялась, и это измѣненіе выражалось во внѣ въ ухудшающейся болѣзни почекъ и сердца. Онъ такъ желалъ перейти въ иную жизнь, что незамѣтно для самого себя, безболѣзненно сталъ уходить въ иной міръ -- міръ, гдѣ не было сознанія и горя, а только свѣтло и легко.