Другой разъ Софья Николаевна побывала у нихъ уже на третьемъ году супружества Лили, при совершенно иныхъ условіяхъ. Какъ въ первый ея пріѣздъ у Хвостовыхъ было тихо и во всемъ царилъ домашній эгоизмъ, такъ теперь у нихъ было бойко и оживленно. Наслажденіе любовью было исчерпано, надоѣло и было замѣнено наслажденіями общественности. Теперешняя жизнь Лили очень походила на жизнь самой Софьи Николаевны въ первое время послѣ выхода замужъ. Тѣ же выѣзды, пріемы у себя, тѣ же удовольствія и печали. Эта жизнь была привычна Софьѣ Николаевнѣ, и она думала, что будетъ рада ей. Она помогала Лилѣ въ хозяйствѣ, принимала ея гостей, посѣщала лавки, и теперь было видно, что Лиля дѣйствительно была очень рада ей.
Такъ она прожила цѣлый мѣсяцъ, и въ концѣ этого мѣсяца она стала опять стремиться домой. Съ ней случилась удивительная вещь: въ первый разъ Софья Николаевна стремилась къ дочери, чтобы бѣжать отъ скуки дома и найти у неи знакомую, а потому пріятную жизнь; теперь, напротивъ, найдя эту жизнь, она не нашла въ ней прежняго удовольствія. Здѣсь, у Лили все -- и вечера и гости, все было скучно, свое же сдѣлалось дорого и манило ее къ себѣ. Лиля не хотѣла слышать объ ея отъѣздѣ, и Софья Николаевна принуждена была ей обѣщать, что скоро переѣдетъ къ ней совсѣмъ, только распродастъ вещи. Но, когда она пріѣхала домой и когда началась прежняя жизнь, то ощущеніе одиночества, которое она почувствовала у Лили и отъ котораго она бѣжала сюда, не только не исчезло, но усилилось и все росло и росло... И оно то въ особеннности отравило послѣдніе дни Софьи Николаевны у себя дома.
LV.
Одиночество это было ужасно. Въ своемъ домѣ и за его стѣнами, въ большомъ городѣ, полномъ десятками тысячъ живыхъ движущихся людей, не всемъ мірѣ съ одного конца до другого не было ни одного человѣка, который бы былъ ей дѣйствительно близокъ, который бы любилъ ее, жилъ ея думами и чувствами, плакалъ, когда она страдала, смѣялся, когда ей было весело. Но всѣ люди, начиная съ тѣхъ, кто бывалъ у нея и былъ знакомъ съ нею, и кончая остальными, неизвѣстными, были отдѣлены отъ нея непроницаемой стѣной отчужденія.
И чѣмъ болѣе, по понятіямъ свѣта, близки были къ ней эти люди и чѣмъ чаще они бывали другъ у друга и больше внѣшнимъ образомъ другъ за другомъ ухаживали, тѣмъ огромнѣе была эта духовная пропасть. Софья Николаевна знала, какъ знали и всѣ, что вся эта игра человѣческихъ отношеній есть одинъ только хитрый обманъ, поддѣлка подъ истинную дружбу и что всѣ знаютъ это, но нарочно лгутъ и не признаются въ этомъ. Она сама прожила такъ всю жизнь и теперь оказалась одинока. Всѣ ея мечты, всѣ думы, всѣ чувства не интересны никому и, не затрагивая никого, всплываютъ и умираютъ. У всѣхъ людей есть свое особенное дѣло, свое особенное "я", а она никому не интересна. Хоть плачь, хоть умирай -- никто не придетъ и не поможетъ. И неужели это такъ должно быть? А если нѣтъ, то почему это случилось? И на этотъ вопросъ, какъ и на много другихъ, не было отвѣта.
А между тѣмъ это сознаніе одиночества дѣлалось все болѣе острымъ и стало возростать... И бѣжать отъ этого состоянія было невозможно, какъ невозможно бѣжать отъ собственной тѣни. Часто, лежа въ темной комнатѣ на постели по цѣлымъ часамъ и не слыша ничего вокругъ себя, кромѣ своего дыханія, она чувствовала такую тупую боль въ душѣ, что тихо плакала горячими и горькими слезами. Она плакала о томъ, что она несчастна, что никто ей не сострадаетъ и что, если есть человѣкъ, который дѣйствительно любитъ и жалѣетъ ее, то этотъ единственный человѣкъ -- она сама.
И тутъ-то незамѣтно всплыло въ ней сознаніе, что вѣдь и эта жизнь, какъ она ни несчастна, есть все-таки жизнь -- а между тѣмъ ея самосознаніе можетъ окончиться въ одну минуту, и она можетъ умереть, какъ и всѣ, какъ недавно Николай Александровичъ, умереть такъ глупо, безсмысленно и скоро. И она силилась отогнать отъ себя эти мысли и думать о другомъ, и сейчасъ же мысль ея, по противуположности, переходила къ болѣе счастливымъ временамъ ея жизни, къ молодости и въ особенности къ любви, и эти воспоминанія наиболѣе скрашивали тягости теперешней ея жизни.
Когда такъ прошло нѣсколько мѣсяцевъ и она увидѣла, что тоска и скука не проходятъ,-- она рѣшила, что такъ дальше не можетъ продолжаться и написала Лилѣ, что она скоро переѣдетъ къ ней навсегда, согласно своему слову. Она стала распродавать вещи, торговаться и была занята днемъ, и все было хорошо. Но когда она оставалась одна, вечеромъ, въ пустынной квартирѣ, снова ее охватывало прежнее состояніе и поднималась тоска, тупая, холодная, неумолимая.
LVI.
Въ ноябрѣ, за мѣсяцъ до того времени, когда Софья Николаевна рѣшила ѣхать къ Лилѣ, она получила два письма. Одно было отъ дочери. Лиля писала, что скоро она сама пріѣдетъ къ Софьѣ Николаевнѣ и увезетъ ее съ собой. Другое письмо было отъ ея двоюродной племянницы Нины Грониной, которую Софья Николаевна давно ужъ не видала и которая писала, что заѣдетъ къ ней на день, проѣздомъ въ Петербургъ. И черезъ два дня уже Софья Николаевна, радуясь пріѣзду живого человѣка, съ кѣмъ можно будетъ поговорить, встрѣтила вечеромъ у себя дома пріѣхавшую съ поѣзда Нину и послѣ первыхъ поцѣлуевъ засыпала ее разспросами. И, смотря на нее, она дивилась.