Софья Николаевна знала Нину тоненькимъ полу-ребенкомъ, гимназисткой и вмѣсто этого нашла въ ней теперь прелестно развившуюся молодую женщину, очень стройную и изящную, съ лицомъ, которое нельзя было назвать красивымъ, но, что еще лучше, удивительно привлекательнымъ.
-- Ну, садись пожалуйста и разсказывай по порядку -- сказала Софья Николаевна, смотря на Нину и говоря эти слова, чтобы какъ-нибудь начать разговоръ.
Начавшись съ пустяковъ, какъ всегда это бываетъ, разговоръ перешелъ на другія темы, и онѣ не замѣтили, какъ настала полночь. Софья Николаевна вмѣсто того, чтобы слушать Нину, стала говорить о себѣ, о томъ, что ее мучило въ послѣднее время и чѣмъ она чувствовала потребность подѣлиться съ кѣмъ нибудь. Она такъ увлеклась, что разсказала ей свою прошлую жизнь и свое теперешнее несчастье, свое одиночество и тоску и, разсказавши, она удивилась этому, но не раскаивалась. Нина съ такимъ искреннимъ вниманіемъ слушала ее, такъ понимала ея ощущенія и такъ ее жалѣла, что Софья Николаевна почувствовала, что это было не притворно и что Нина дѣйствительно интересуется ею и желаетъ ей счастья. Нина была изъ тѣхъ рѣдкихъ натуръ, съ которыми нельзя не быть откровеннымъ и которыя невольно по женскому чутью, умѣютъ найти ключъ къ сердцу, какъ будто онѣ знакомы намъ всю жизнь -- такъ она была искренна и проста. Она умѣла не только сочувствовать, но, главное -- выражать это чувство непосредственно и правдиво.
-- Да, такъ-то вотъ я и живу, мой другъ,-- сказала Софья Николаевна, взявъ въ свои руки руку Нины.-- Ну а ты, что-жъ не разскажешь о себѣ ничего?
Нина сначала не хотѣла говорить, но потомъ, начавъ, оживилась и разсказала о своей курсовой жизни и о времени послѣ курсовъ. Она такъ увлеклась, войдя въ міръ знакомыхъ воспоминаній, что разсказала Софьѣ Николаевнѣ о своихъ взглядахъ и надеждахъ на будущее. Софья Николаевна слушала ее и, когда разговоръ зашелъ о взглядахъ, стала спорить, не соглашалась съ ними, потомъ бросила и въ концѣ вечера только сидѣла молча и съ интересомъ слушала ее.
Софья Николаевна всю свою жизнь жила исключительно своимъ міромъ и имѣла очень смутное представленіе о томъ, что теперь разсказывала ей Нина. Живя въ своемъ кругу и видя вокругъ себя такъ же живущихъ, какъ и она, она, хотя и знала, что есть какая-то другая жизнь, но думала, что всѣ стремятся жить такъ, какъ она, и ея жизнь самая счастливая. Теперь же, слушая Нину, она узнала, что Нинина жизнь была совсѣмъ иная, чѣмъ ея, что у нея были иныя мысли, желанія, интересы и, что наиболѣе было странно, Нина совсѣмъ не стремилась къ ея жизни, но считала лучшею свою. И этотъ ея міръ, о которомъ говорила Нина, былъ для Софьи Николаевны невѣдомой страною, и она слушала съ большимъ интересомъ, хотя въ глубинѣ души считала Нину неправой.
И эти три дня, которые Нина провела у нея, для Софьи Николаевны были лучшими днями послѣдняго времени ея жизни. Она не замѣтила, какъ они прошли, и была довольна и почти счастлива. И въ это время она такъ полюбила Нину, что привязалась къ ней больше, чѣмъ къ Лилѣ и упросила ее взять триста рублей на ученье. Прощаясь съ Ниной, она послѣ долгихъ лѣтъ жизни въ первый разъ заплакала искренними слезами благодарности къ ней и любви. Ей казалось, что она теперь не одна и что есть человѣкъ, который тоже ее любитъ, понимаетъ и сострадаетъ ей, желая ей счастья. И въ первый разъ послѣ долгихъ лѣтъ, она почувствовала, что тяжесть, давившая ее, какъ будто проходитъ, и сердце ея умилялось и ей стало легко и нѣсколько свѣтло.
LVII.
Нина Гронина принадлежала къ числу тѣхъ натуръ, которыя никогда не закрываютъ своего сердца на добро, но, отдавшись неудержимому, вложенному въ нихъ женскому стремленію жить чувствомъ, расточаютъ на всѣхъ, съ кѣмъ имъ приходится встрѣчаться, всѣ свѣтлыя качества своей души и потому всегда бываютъ любимы всѣми. У ней было рѣдкое качество: она никогда не отдѣляла своихъ убѣжденій отъ дѣла, но, наоборотъ, всегда дѣлала то, къ чему ее влекло и что она считала разумнымъ и хорошимъ. Она ничѣмъ никогда не удовлетворялась, переходила сразу отъ одного къ другому, и потому жизнь ея была полна самыхъ разнообразныхъ стремленій.
Такъ, и въ гимназіи, и на курсахъ, куда она пошла, чтобы быть самостоятельной, она, кромѣ занятія своимъ развитіемъ, -- что она дѣлала всю жизнь -- отдавалась также и наслажденіямъ жизни. Она любила наряды, выѣзжала на вечера, любила ухаживанье мужчинъ, увлекалась и влюбляла другихъ въ себя, занималась цѣлые дни рисованьемъ и, какъ она сама говорила, какъ древняя эллинка, создала себѣ культъ красоты и любви. Она, какъ пчелка, высасывала изъ жизни сладкіе соки. Но ничто не могло удовлетворить ее. И среди этой жизни духовный голосъ, который всегда жилъ въ ней, но только раньше былъ нѣмъ, вдругъ поднялся и зазвучалъ громко, указывая ей на иную жизнь и иное благо.