И она не могла противиться его зову, бросила эту жизнь и, кончивъ курсы, пошла въ деревенскую школу. Здѣсь она всецѣло, какъ всегда это она дѣлала, отдалась своему дѣлу, учила и помогала крестьянамъ тѣми деньгами, которыя ей присылали изъ дому. Тутъ она влюбилась, но, когда оказалось, что тотъ, кого она любила, любилъ другую, она подавила свое чувство. Потомъ случилось, что онъ полюбилъ ее, и она, не обращая вниманія на мнѣніе другихъ объ ужасѣ ея поступка, всецѣло отдалась ему, и это время любви было однимъ изъ свѣтлыхъ временъ ея жизни. Когда онъ былъ арестованъ и сосланъ въ Сибирь, она послѣдовала за нимъ. Въ это время умеръ любимый ею человѣкъ, а на родинѣ умеръ отецъ, оставившій ей нѣсколько тысячъ. Она вернулась домой и здѣсь примкнула къ кружку частныхъ лицъ, устраивавшихъ даровыя столоныя, на что отдала свои деньги. Здѣсь она заболѣла тифомъ и, безъ надежды на выздоровленіе, была отвезена въ больницу.
Но она не умерла. Молодость взяла свое. Выздоровѣвъ, она получила, благодаря знакомству, мѣсто въ частномъ обществѣ. Событія послѣдняго времени наложили на нее отпечатокъ. И тутъ, неожиданно, какъ всегда это съ ней бывало, и неизвѣстно почему -- съ ней опять проиэошла перемѣна. Ей снова захотѣлось "эллинской жизни", любви. Въ нее влюблялись и ей представлялись хорошія партіи. Но она все-таки отказала всѣмъ: въ душѣ она продолжала любить одного, хотя въ воспоминаніи.
Такъ она веселилась года два. И опять неожиданно, среди радостей жизни, поднялъ голову духовный человѣкъ и громко потребовалъ измѣненія жизни. Она не стала противиться голосу сердца, и эта жизнь съ кавалерами, вечерами и нѣгой мужской любви опять показалась ей ничтожной предъ величіемъ иного міра и служенія нному благу. Она рѣшила, что поступитъ во вновь открывавшійся въ Петербургѣ медицинскій институтъ.
Она стала изучать латинскій языкъ и копить деньги, но никакъ не могла скопить, потому что не могла отказывать тѣмъ, кто у нея просилъ. Тогда она рѣшила, что такъ она пожалуй никогда не соберетъ денегъ, да что денегъ ей и не нужно. Она надѣялась на свою энергію и на авось. И теперь по дорогѣ она вспомнила о Софьѣ Николаевнѣ и заѣхала къ ней.
Міросозерцаніе ея было очень неопредѣленно и приближалось скорѣй къ пантеизму. Она вѣрила, что ничто въ природѣ не умираетъ, что вселенная представляетъ собою одно цѣлое, Бога, и что сущность его состоитъ въ любви. Назначеніе человѣка она видѣла въ гармоническомъ развитіи личности въ смыслѣ умственно-эстетическомъ, но послѣ смерти родныхъ, въ особенности его, и своей тяжкой болѣзни, воззрѣнія ея сдѣлались строже, и она прибавила еще требованіе -- этическое. Впрочемъ она не считала хорошимъ, когда что нибудь дѣлалось изъ сухого долга, но предпочитала естественное влеченіе сердца къ добру. Изъ своей жизни она вынесла убѣжденіе, что жизнь едва ли есть счастье и что нельзя жить безъ вѣры въ какой-то высшій міровой смыслъ. Сама она ничѣмъ не была довольна, вѣчно рвалась куда-то, точно искала потерянный рай. Впрочемъ, несмотря на свое развитіе, она не любила вдаваться въ метафизическія тонкости, предпочитала слѣдовать влеченію сердца и изливать на окружающихъ всѣ сокровища своей женской любви, повѣривъ разъ навсегда, что въ этомъ есть какой-то смыслъ.
LVIII.
Нина уѣхала, и Софья Николаевна по-прежнему осталась одна. Занавѣсъ поднялся и на мигъ блеснулъ свѣтъ, но, когда онъ упалъ, не стало свѣта. И опять настало то-же, что и раньше, т. е. нужно было вставать, дѣлать все то, что она дѣлала въ продолженіи четырнадцати часовъ дня безъ цѣли и интереса, и такъ и ложиться спать съ сознаніемъ, что и завтра, и послѣ завтра будетъ то-же. И попрежнему вокругъ нея было одиночество... Нина уѣхала, и пропала иллюзія, что она не одна.
Нина уѣхала, но осталось то, что было воспоминаніемъ о ней. Осталось что-то хорошее, свѣтлое, не похожее на то, чѣмъ она теперь жила. И, странное дѣло: о чемъ она ни думала въ послѣднее время, ея мысль, какъ волна морскимъ вѣтромъ, всегда прибивалась къ одному -- къ Нинѣ. Ото всѣхъ самыхъ дальнихъ и не имѣющихъ никакого отношенія вещей она невольно и незамѣтно переходила къ Нинѣ, и въ ней, какъ въ фокусѣ свѣтовые лучи, сосредоточились всѣ мысли Софьи Николаевны.
Думала ли она иногда о своемъ теперешнемъ несчастьи, которое началось съ того времени, какъ умеръ Николай Александровичъ... и не тогда, а еще раньше, когда она теряла красоту и перестала быть любимой... и даже еще раньше, когда переѣхала послѣ памятной любви съ Паливинымъ въ Петербургъ, и еще... "нѣтъ, не надо думать объ этомъ... тяжело"... Вспоминала она обо всемъ этомъ несчастіи, когда-то начавшемся и такъ и увеличивающемся съ быстротой возрастающей прогрессіи до теперешняго времени,-- и она невольно мыслью переносилась къ иному, къ счастью, къ молодости, къ Нинѣ. Она вспомнила разсказы Нины о своей жизни. Она подставляла себя вмѣсто нея и думала, что-бы она сдѣлала въ такомъ-то и такомъ-то случаѣ.
Переносилась ли она воспоминаніемъ къ тому, какъ она была молода, счастлива и прекрасна и всѣ ухаживали за ней, и влюблялись въ нее, и какъ хорошо было то блаженное время,-- сейчасъ же мысль ея, по своимъ особеннымъ путямъ, переходила къ другой молодости, другому счастью. И она думала о томъ, какъ хорошо быть Ниной. У Нины было то же самое, что у нея: мужчины, успѣхи любви, и это счастье ей было понятно. Но вотъ, приходили къ чему то курсы, голодъ, Сибирь... Къ чему это, какое это имѣетъ отношеніе къ счастью? Когда Нина разсказывала, все это казалось понятнымъ, но теперь, когда ея не было, представлялся вопросъ: какое тутъ можетъ быть счастье? Непонятно, что то не то...