"Ваша милость", -- началъ онъ съ неподдѣльной простотой, -- "недѣлю тему назадъ вы поручили мнѣ защиту по настоящему дѣлу и я равнодушно согласился. Въ то время я чувствовалъ лишь одно отвращеніе къ завѣдомому мошеннику, самая мысль о защитѣ была мнѣ глубоко несимпатична. Истекшая недѣля навсегда останется памятной моему кліенту и мнѣ. Въ теченіе этихъ немногихъ дней я впервые разъяснилъ ему, въ чемъ собственно заключается преступность его дѣянія, я же обязанъ ему болѣе правильнымъ представленіемъ о томъ, что принято называть человѣческой добродѣтелью.
"Мой кліентъ, Карлъ Фишеръ, обвиняется въ поддѣлкѣ и распространеніи фальшивыхъ кредитныхъ билетовъ. Я лично отъ себя, именемъ суда того общества, членами котораго мы являемся, именемъ Христа, котораго исповѣдуетъ нашъ народъ, ходатайствую о прекращеніи дѣла".
Послѣдовала пауза, обвинитель пошептался со своимъ помощникомъ, загребъ со стола кипу бумагъ и неслышно вышелъ изъ залы. Дѣло не представляло для него интереса въ виду сознанія подсудимаго. У него были болѣе важныя дѣла, пускай судья и его помощникъ выслушиваютъ красивыя фразы молодого адвоката. Судья потянулъ къ себѣ кипу документовъ, относящиеся къ другому дѣлу, поправилъ на орлиномъ носу очки въ золотой оправѣ и принялся за изученіе, лежавшихъ передъ нимъ бумагъ.
-- "Судья", -- сказалъ Адамсъ, обращаясь лично къ нему. Тонъ и необычайное для защиты обращеніе заставили судью встрепенуться и оторваться отъ бумагъ. "Не знаю, сумѣю ли я въ короткихъ словахъ дать вамъ вполнѣ вѣрное представленіе объ этомъ человѣкѣ".
Взоръ судьи встрѣтился съ настойчивыми, умоляющими глазами молодого человѣка. Его поразила его прямая осанка, напряженность позы, его чрезвычайная серьезность. Судья откинулся на спинку кресла и приготовился слушать"
Въ теченіе цѣлаго часа въ мрачной залѣ раздавался страстный и мелодичный голосъ защитника. Онъ подробно излагалъ несложную жизнь Карла. Адаммсъ разсказалъ, какъ дружно, весело и безропотно работали Карлъ и Катрина, сколачивая себѣ и дѣтямъ копейку на черный день. Карлъ сидѣлъ неподвижно, только глаза его затеплились теплымъ блескомъ при упоминаніи о дорогомъ ему прошломъ. Молодой адвокатъ немногими, но сильными штрихами набросалъ картину преждевременной старости четы Фишера. Карлъ слушалъ и лицо его подергивалось отъ боли, казалось, онъ впервые постигъ здѣсь на судѣ всю тяжесть пережитыхъ съ женою невзгодъ, впервые замѣтилъ, какъ измѣнилась его жена. Адамсъ пространно говорилъ о крахѣ банка, поглотившемъ всѣ деньги несчастныхъ стариковъ, о поискахъ работы, о неудачѣ, о встрѣчѣ съ Абе Ларкинсомъ, о семилѣтней поддѣлкѣ кредитныхъ билетовъ, о нахожденія кошелька съ деньгами и возвращеніи его владѣльцу, о проектѣ застраховать свою жизнь и, если понадобится, покончить съ собой, объ арестѣ и добровольномъ признаніи своей виновности, но Карлъ ничего не слышалъ. Онъ сидѣлъ, опустивъ голову, онъ былъ всецѣло занять созерцаніемъ новаго, чуждаго ему образа жены, только что нарисованнаго Адамсомъ.
По мѣрѣ того, какъ говорилъ Адамсъ, лицо судьи становилось задумчивѣе. Въ началѣ рѣчи его взоръ перескакивалъ съ предмета на предметъ, но подъ конецъ онъ остановился на Карлѣ. Вмѣсто прежней суровости на лицѣ судьи проскользнуло что-то теплое, -- чувство жалости къ несчастному.
-- "Такова жизнь и характеристика Карла Фишера", закончилъ свое повѣствованіе Адамсъ.
-- "Въ глазахъ закона онъ является виновнымъ въ мошенничествѣ, и я ходатайствую о прекращеніи дѣла на слѣдующихъ двухъ основаніяхъ. Во первыхъ, хотя онъ и нарушилъ законъ, но все же онъ честный человѣкъ, основа каждаго его поступка, каждаго его импульса -- любовь. Тутъ не незнаніе закона, а лишь невѣдѣніе того зла, которое происходитъ вслѣдствіе нарушенія закона. Между этими двумя видами невѣдѣнія есть существенное различіе. Теоріи о наказуемости основываются на посылкѣ, что всѣ, нарушающіе законъ, являются угрозой для общества. Исходя изъ положенія, что попраніе закона вызывается злонамѣреннымъ желаніемъ или импульсомъ, намъ говорятъ, что незнаніе закона не служитъ оправданіемъ, что недостатокъ освѣдомленности относительно особыхъ запрещеній и наказаній нельзя истолковывать въ пользу ихъ нарушителей. Поэтому прошу оправдать его, основываясь не на невѣдѣніи закона, а на невѣдѣніи характера совершеннаго дѣянія. Этотъ человѣкъ въ помыслахъ не имѣлъ обманывать. Когда я пришелъ къ нему въ камеру, онъ сильно грустилъ о женѣ и дѣтяхъ, онъ былъ въ отчаяніи, что не смогъ вернуть имъ утерянное обезпеченіе. Совѣсть ни въ чемъ не упрекала его, онъ не сознавалъ, какъ онъ тяжко согрѣшилъ относительно другихъ. Помогать другимъ -- его единственное представленіе о правдѣ, вредить другимъ -- вотъ его представленіе о злѣ. Онъ былъ очень удивленъ и глубоко опечаленъ, когда мнѣ удалось разъяснитъ ему, что каждый поддѣланный имъ кредитный билетъ въ 52 доллара непремѣнно всплыветъ наружу и причинить другимъ не только одинъ убытокъ, но, быть можетъ, даже страданія. Для него теперь также немыслимо поддѣлывать и сбывать фальшивыя деньги, какъ оставить у себя кошелекъ съ чужими деньгами, собственника котораго можно было отыскать. Скажи ему кто нибудь семь лѣтъ тему назадъ то, что я сказалъ ему въ его камерѣ, его свобода не зависѣла бы теперь отъ вашей милости.
"Мнѣ кажется этого одного достаточно для его оправданія. Для безопасности общества совершенно излишне сажать этого человѣка въ тюрьму. Поступить съ нимъ сурово было бы преступленіемъ, единственнымъ во всемъ этомъ дѣлѣ. Все, что можно было сдѣлать, чтобы раскрыть ему глаза на послѣдствія его преступленія, уже сдѣлано. Дѣйствовать дальше противъ него было бы только проявленіемъ глупой, неразумно тираннической власти.