Отсюда видно, насколько ученіе Платона о добродѣтели обусловливалось его общимъ міровоззрѣніемъ и самой терминологіей греческаго рыка. Оторванная отъ этой почвы классификація Платона должна была утратить прежнюю стройность, а терминологія, введенная Платономъ, стала представлять значительныя затрудненія, когда пришлось примѣнять ее къ латинскому и потомъ къ новымъ европейскимъ языкамъ. Аристотель руководился другимъ принципомъ дѣленія и признавалъ гораздо большее количество особыхъ добродѣтелей. Стоики снова усвоили себѣ платоновскія четыре добродѣтели, но придавали имъ совершенно другое значеніе и старались подвести подъ четыре главныя добродѣтели всѣ остальныя безъ строго логической системы. Мабли признаетъ въ своей этикѣ три основныя добродѣтели, "откуда проистекаютъ порядокъ, миръ и безопасность,-- однимъ словомъ, все благополучіе людей" -- справедливость, мудрость и муэнество (courage). Но эти добродѣтели обусловливаются у него другими, безъ которыхъ онѣ не могутъ существовать,-- умѣренность, трудолюбіе, любовь къ славѣ и благочестіе. Эта классификація и установленное въ ней число добродѣтелей носятъ у Мабли чисто эмпирическій характеръ, и онъ не старается обосновать ихъ какими-нибудь логическими соображеніями. Прибавленныя къ платоновскимъ, три добродѣтели характеристичны для Мабли и для его эпохи: признаніе благочестія, которое еще Платонъ считалъ пятою добродѣтелью,-- въ Протагорѣ, гдѣ онъ держался другой системы,-- основаніемъ справедливости и мудрости, знаменательно для современника Ламетри и Гольбаха; прославленіе трудолюбія согласно съ настроеніемъ того времени, когда энциклопедія популяризировала уваженіе къ труду среди аристократической Франціи; а любовь къ славѣ, которую Мабли возводитъ на степень коренной добродѣтели, играетъ видную роль у всѣхъ французскихъ моралистовъ XVIII вѣка.
Всѣмъ этимъ семи добродѣтелямъ Мабли даетъ толкованіе, сообразное съ своимъ этико-политическимъ идеаломъ. Умѣренность, по его опредѣленію, побуждаетъ насъ довольствоваться предметами, которые сама природа признала необходимыми для сохраненія нашей жизни и, въ то же время, уменьшаетъ наши потребности и упрощаетъ ихъ. Кто, говоритъ Мабли, не изучаетъ искусства быть счастливымъ съ небольшими средствами, тотъ всегда будетъ несчастливъ. Но такъ какъ жажда наслажденій (la volupté), постепенно увеличивая потребности людей, идетъ въ разрѣзъ съ умѣренностью, и послѣдняя имѣетъ столько же враговъ, сколько существуетъ разнаго рода удовольствій, то законъ долженъ изгнать изъ государства эту страсть. "Первымъ власте липомъ (magistrat) и основнымъ закономъ въ государствѣ должна быть умѣренность".
Однако, слабость человѣка такъ велика, что и умѣренность при этихъ условіяхъ была бы подъ конецъ не въ состояніи осилить своихъ враговъ, если бы политика не пришла къ ней на помощь еще и съ другой стороны. Всякое мгновеніе, говоритъ Мабли, впродолженіи котораго законъ предоставляетъ насъ самимъ себѣ, есть время, отданное страстямъ для искушенія и порабощенія насъ. Поэтому политика должна внушать людямъ любовь къ труду. Не всякій трудъ, однако, достоинъ поощренія въ глазахъ Мабли. Въ то самое время, когда въ общественномъ сознаніи Франціи пробудилось уваженіе къ труду, и промышленные классы стали добиваться свободы и простора для своей дѣятельности и, вмѣстѣ съ тѣмъ, преобладающаго политическаго вліянія, первый теоретикъ французскаго соціализма выступилъ съ рѣшительнымъ нерасположеніемъ къ промышленному труду и съ полнымъ недовѣріемъ къ наступающему господству индустріи. Въ нерасположеніи Мабли къ ремесленному и фабричному классу и въ его предпочтеніи сельскаго труда слышится разладъ между энциклопедистами и школою Руссо.
По мнѣнію Мабли, всякое ремесло, необходимое для дѣйствительныхъ потребностей человѣка, почтенно, но лишь подъ условіемъ, чтобы оно сохранило первобытную неискусственность и чтобы всякій могъ быть, такъ сказать, самъ производителемъ и потребителемъ своего труда. Если граждане настолько мудры, чтобы желать сохранить чистоту своихъ нравовъ, то они никогда не дозволятъ изобрѣтать новыя ремесла. Если бы кто познакомился съ происхожденіемъ и развитіемъ промышленности и искусствъ, то узналъ бы, можетъ быть, исторію всѣхъ людскихъ пороковъ. Какъ скоро ремесло становится спеціальностью, оно развращаетъ того, кто ему предается: оно составляетъ все его богатство; ремесленники живутъ одной платой, которую получаютъ отъ богатыхъ, доставляющихъ имъ работу, а такая работа, по необходимости, должна развращать ихъ (avilir leur aine)".
Поэтому законодатель долженъ остерегаться, чтобы не вручать имъ государственной власти или управленія страной. "Пусть государство,-- Мабли влагаетъ эти совѣты въ уста аѳинянину Фокіону,-- которое не можетъ обойтись безъ ремесленниковъ, относится къ нимъ съ должной гуманностью и управляетъ ими, не презирая ихъ. Но хотя бы законъ и признавалъ ихъ людьми свободными и даже, въ извѣстномъ смыслѣ, гражданами, политика, однако, не должна относиться къ нимъ не иначе, какъ къ рабамъ, неимѣющимъ отечества и права участвовать въ народномъ собраніи. Я говорю это не изъ тщеславія и не вслѣдствіе честолюбія; мнѣ слишкомъ хорошо извѣстны и равенство людей, и права, человѣка; но я беру въ соображеніе благоденствіе государства; въ интересахъ самой толпы, которую работа и свойство ея занятій извращаютъ и держатъ въ невѣжествѣ, не нужно допускать, чтобъ она завладѣла правительствомъ".
Эти политическіе совѣты облечены, у Мабли не только въ форму теоретическихъ разсужденій, но подкрѣпляются живымъ и мѣткимъ изображеніемъ аѳинскаго народнаго собранія послѣ Перикла. "Такъ какъ каждый изъ насъ,-- восклицаетъ Фокіонъ,-- по своему произволу избираетъ себѣ родъ занятій, который долженъ былъ бы устанавливаться закономъ, то мы всѣ сдѣлались наемниками. Красильщики, башмачники, каменьщики, торговцы, скупщики,-- вотъ, что составляетъ основу нашего народнаго собранія". Мабли энергическими чертами рисуетъ изображеніе такого народнаго собранія: "Поочередно увлекаясь всѣми страстями, робкіе утромъ, опрометчивые вечеромъ, трусливые и, въ то же время, увлекающіеся, мы никогда не знаемъ ни своей силы, ни своей слабости и своихъ средствъ; никогда мы не умѣемъ дѣйствовать во время; никогда не умѣемъ ни предвидѣть опасностей, ни предупреждать ихъ. Что намъ жаловаться на судьбу? развѣ она обязана была творить чудеса; чтобы сдѣлать справедливымъ, благоразумнымъ и великодушнымъ -- собраніе ремесленниковъ? {Entret. de Ph., 103--5.} Политическій идеалъ Фокіона -- крестьянское государство, гдѣ маломѣрность унаслѣдованнаго участка заставляла бы всякаго собственника самого воздѣлывать его. Подобныя же земледѣльческія общества, но уже съ общимъ имуществомъ, становятся основаніемъ собственнаго идеала Мабли, и, ради своей утопіи, онъ усердно прославляетъ блаженство сельскаго быта. Съ умиленіемъ глядитъ онъ въ окрестностяхъ Парижа на деревни, разбросанныя по долинѣ Сены. "Какой-то особый миръ,-- восклицаетъ Мабли,-- овладѣваетъ душой при видѣ этихъ обиталищъ, которыя какъ будто пощажены городскими страстями. Горе тому, кто не испытываетъ этого наслажденія! Воображеніе отдается этимъ пріятнымъ мечтамъ и подсказываетъ намъ: вотъ гдѣ счастье, къ которому мы призваны!" "Что до меня касается,-- говоритъ философъ, которому Мабли влагаетъ въ уста свои разсужденія о началахъ законодательства,-- я готовъ думать, что народы никогда не будутъ наслаждаться всѣми преимуществами общественной жизни, пока ихъ скромные правители не будутъ избираемы прямо отъ сохи. Только тогда законы будутъ справедливы и безпристрастны, а села будутъ процвѣтать. Теперь же ненасытныя потребности нашей роскоши и нашего бездѣлья не перестаютъ угнетать несчастныхъ, которыхъ мы обрекли на обработку земли. Не станемъ ближе подходить къ ихъ жилищамъ, если хотимъ сохранить улыбающуюся намъ иллюзію. Работа, удручающая земледѣльцевъ, превратилась бы въ восхитительное наслажденіе, если бы всѣ люди принимали въ ней участіе" {Lég., 33.}.
Однако, сельская идиллія, сулившая превратить тяжелый полевой трудъ въ пріятное развлеченіе, не могла вполнѣ успокоить самого Мабли. Онъ сознается, что любовь къ труду и при этихъ условіяхъ будетъ нуждаться въ поощреніи и подспорьяхъ. Онъ задумывается надъ этимъ вопросомъ и, наконецъ, торжественно возвѣщаетъ своему собесѣднику: "Подивитесь безпредѣльной мудрости природы по отношенію къ человѣку и узнайте, какую помощь она намъ предлагаетъ для борьбы со страстями:, извѣдайте тайну, при посредствѣ которой политика можетъ придать робкимъ добродѣтелямъ, столь апатичнымъ и чуждымъ нашему сердцу, а, между тѣмъ, необходимымъ, силу, способную преодолѣть страсти; вотъ какимъ способомъ исполненіе самаго суроваго долга можетъ сдѣлаться легкимъ и даже привлекательнымъ!" Разгадка этой тайны нѣсколько неожиданна, но чрезвычайно любопытна для историка и моралиста. Она раскрываетъ намъ одну изъ выдающихся чертъ національнаго характера французовъ, особенно развившуюся въ революціонную эпоху.
Таинственная пружина, доставляющая политикѣ возможность обратить категорическій императивъ Канта въ самую увлекательную забаву, ничто иное, какъ любовь къ славѣ и къ отличіямъ. Въ жаждѣ славы и почестей заключается, по мнѣнію Мабли, то непобѣдимое оружіе, которымъ благодѣтельная природа снабдила человѣка, чтобы побороть его эгоизмъ и страсти; тщеславіе -- та сердечная струна, на которой долженъ играть законодатель, чтобы приблизить общество къ соціальному совершенству.
Въ Бесѣдахъ Фокіона, согласно съ возвышеннымъ тономъ этого сочиненія, выдаваемаго за произведеніе одного изъ аѳинскихъ философовъ, Мабли говоритъ съ большимъ достоинствомъ о любви къ славѣ. Она является у него благороднымъ и великодушнымъ чувствомъ, посредствомъ котораго человѣкъ сознаетъ величіе своего божественнаго происхожденія и назначенія,-- сознаетъ, "что онъ дѣло рукъ Божіихъ", и становится соперникомъ чисто-духовныхъ существъ. Такимъ божественнымъ порывомъ одержимы у Мабли герои, принесшіе свою жизнь въ жертву отечеству.
Но что общаго между любовью къ славѣ Кодра или Эпаминонда и той, которая должна превратить въ наслажденіе физическій трудъ и борьбу съ будничными, мелочными страстями? Мабли признается, что высокое или истинное понятіе о славѣ не всѣмъ доступно. Народъ, говоритъ онъ, не разсуждаетъ; подъ вліяніемъ невѣжества, онъ платитъ дань удивленія всему, что льститъ его неразвитымъ понятіямъ, его гордости, корысти, зависти и пр.; онъ смѣшиваетъ причудливое и чрезмѣрное съ тѣмъ, что дѣйствительно мудро и величественно; толпа станетъ гоняться за славой, созданной предразсудками и модой; своими смѣшными и шумными похвалами она скоро внушитъ отвращеніе людямъ, понимающимъ истинныя заслуги, и введетъ въ заблужденіе тѣхъ, кто испытываетъ жажду славы, но недостаточно просвѣщенъ, чтобы знать гдѣ ее искать.