Отсюда, однако, Мабли дѣлаетъ выводъ, что правительство обязано развивать въ обществѣ вѣрныя понятія о славѣ и истинныхъ заслугахъ посредствомъ, цѣлесообразной раздачи наградъ и отличій. Какъ и другіе французскіе моралисты XVIII вѣка, подготовившіе торжество демократіи, Мабли возводитъ эту раздачу правительствомъ наградъ и поощреній въ цѣлую систему и придаетъ ей нравственно-воспитательное значеніе: "Награды должны быть рѣдки; пусть всѣ ихъ желаютъ, но немногіе получаютъ; ими будутъ пренебрегать, если ихъ станутъ раздавать въ виду будущихъ заслугъ или цо капризу" и т. п. Непремѣннымъ условіемъ наградъ, за заслуги должна быть полезность послѣднихъ.. По этому поводу проявляется у Мабли все нерасположеніе послѣдователей Руссо къ художествамъ и театру: "Горе той безумной націи, которая, подъ предлогомъ, что искусство живописцевъ, актеровъ и скульпторовъ требуетъ геніальности, ставитъ ихъ на ряду съ великимъ полководцемъ или великимъ государственнымъ человѣкомъ и воздаетъ имъ тѣ же похвалы. Какой интересъ для націи въ томъ, что нѣсколько человѣкъ, въ силу постоянныхъ упражненій и искусства, достигаютъ способности въ совершенствѣ играть на театрѣ роли Пріама, Ахиллеса и Улисса, въ то время какъ никто не въ состояніи исполнить обязанности гражданина въ народномъ собраніи или магистрата въ сенатѣ и въ судѣ. Система правительственныхъ отличій, рекомендуемая Мабли, всего болѣе нужна ему для поощренія земледѣльческаго труда; такое поощреніе является у него главнымъ подспорьемъ въ его утопіи крестьянскаго соціалистическаго общества, въ которомъ земледѣльцы не сидятъ на "унаслѣдованномъ участкѣ", но владѣютъ землей и прочимъ имуществомъ сообща. Между англійскимъ лордомъ и философомъ, обсуждающимъ эту утопію, возникаетъ вопросъ: будутъ ли земледѣльцы при этихъ условіяхъ усердно трудиться? Философъ разрѣшаетъ сомнѣніе своего собесѣдника: "Вы говорите, что никто не работаетъ для другихъ такъ усердно, какъ для себя; это, конечно, истина, неоспоримая для всѣхъ временъ. Но кто вамъ сказалъ, что земледѣльцы въ этомъ положеніи будутъ трудиться не для себя? Если законодатель съумѣетъ соединить съ ихъ трудомъ славу и почетъ {De la Lég., 81.}, они, трудясь для общей пользы, будутъ работать на себя".
Предположеніе Мабли уравновѣсить тщеславіемъ всѣ естественныя побужденія, заставляющія трудиться земледѣльца,-- необходимость поддержать свое существованіе, желаніе обезпечить судьбу семьи или увеличить свою собственность, и замѣнить все это одними искусственными стимулами, возбужденіемъ честолюбія, перспективой цвѣтной ленточки въ крестьянской блузѣ,-- конечно, представляется весьма фантастичнымъ. Однако, эти разсужденія французскаго моралиста не одно только фантазёрство -- въ нихъ заключается и извѣстная доля исторической правды. Французское общество и послѣ переворота, совершеннаго во имя равенства, осталось не менѣе чувствительнымъ къ почестямъ и внѣшнимъ отличіямъ, чѣмъ оно было въ эпоху, когда Монтескьё признавалъ честь и почести принципомъ монархіи; современное республиканское правительство празднуетъ годовщину основанія республики и торжество принципа равенства, покрывая цѣлые столбцы оффиціальной газеты именами лицъ, награжденныхъ за патріотическія заслуги самаго разнообразнаго свойства, и именно въ наши дни это правительство осуществило мысль аббата Мабли, учредивъ особый орденъ на амаринтовой ленточкѣ -- для отличившихся земледѣльцевъ.
Болѣе серьёзное значеніе, чѣмъ разсужденія объ отличіяхъ, какъ средствѣ для возбужденія любви къ труду и общественному благу, имѣетъ то, что говоритъ Мабли о благочестіи, какъ источникѣ нравственности. Между фанатиками идеализма, желавшими подвергнуть общество искусственному переустройству во имя своего идеала, Мабли заслуживаетъ уваженія за ясность сознанія и твердость, съ которыми онъ отстаивалъ необходимость дать этому идеалистическому строю идеалистическое основаніе.
Мы, впрочемъ, остановимся подробнѣе на мнѣніяхъ Мабли объ отношеніи религіи къ нравственности, не столько ради ихъ теоретическаго значенія, сколько по причинѣ ихъ литературно-историческаго интереса. Нужно вспомнить, что страницы, написанныя Мабли въ защиту религіи, относятся къ эпохѣ появленія Системы природы и подобныхъ сочиненій, открыто проповѣдовавшихъ атеизмъ. По справедливому замѣчанію ученаго автора Исторіи матеріализма {Lange. Gesell, d. Materialismus I, p. 381.}, никто еще изъ матеріалистовъ древняго или новаго времени, ни Лукрецій, ни даже Ламетри, не доходили до такого безусловнаго и беззастѣнчиваго отрицанія божества, какъ Гольбахъ и его сотрудники. Ничѣмъ не прикрытый атеизмъ Системы природы вызвалъ большую полемику, въ которой приняли участіе вмѣстѣ съ Вольтеромъ и другіе деисты и философы. Эта полемика заслуживаетъ особеннаго вниманія въ виду практическаго значенія, которое получилъ вопросъ о связи религіозныхъ понятій съ нравственностью въ эпоху Конвента и во время борьбы Робеспьера, какъ поклонника Верховнаго Существа, противъ атеистовъ.
Фанатическая борьба противъ господства католицизма надъ государствомъ и просвѣщеніемъ довела приверженцевъ Системы природы до парадокса, будто религія была главнымъ источникомъ нравственной извращенности людей. Отсюда они дѣлали выводъ, что искорененіе религіозныхъ представленій необходимо для нравственнаго перевоспитанія человѣка. Въ противоположность этому направленію, Мабли выставляетъ вѣру въ Бога и въ безсмертіе краеугольнымъ камнемъ людской совѣсти и общественной нравственности.
Считая основаніемъ нравственности взаимную солидарность людей, созданныхъ природою съ такими свойствами, что ихъ частное благополучіе обусловливается общимъ благомъ, Мабли "возвышается отъ созданія къ создателю" и признаетъ его "покровителемъ и поручителемъ союза, установленнаго имъ между людьми". Такимъ образомъ, общественный договоръ, исходный пунктъ гражданскаго общества, расширяется для Мабли до предѣловъ общеміроваго вѣчнаго строя; стремленіе человѣка къ счастію на землѣ почерпаетъ изъ этого строя свою нравственную санкцію и гражданская добродѣтель находитъ свой необходимый вѣнецъ въ наградѣ вѣчнымъ блаженствомъ {Combien Dieu ne doit il pas me paraitre grand, bon, sage et aimable, quand je vois qu'il me récompensera dans une éternité de siècles de l'attention que j'aurai eu à me rendre heureux dans le cours passager de cette première vie! Principes de Morale 282.}.
Идея Бога нужна Мабли не только какъ умозрительное начало, необходимое для мыслителя и для моралиста, она воплощается у него въ представленіи о верховномъ, справедливомъ судьѣ, который управляетъ міромъ, награждаетъ и караетъ. "Если такое убѣжденіе,-- говоритъ Мабли,-- открываетъ человѣку добродѣтельному новый источникъ радостей, если онъ, предаваясь съ восторгомъ своимъ обязанностямъ, въ ожиданіи еще болѣе восхитительной награды, уже въ этой жизни до нѣкоторой степени наслаждается блаженствомъ жизни будущей, то мысль о верховномъ судьѣ, въ то же время, внушаетъ спасительный трепетѣдурнымъ людямъ, удерживаетъ ихъ отъ зла или путемъ угрызеній совѣсти ведетъ ихъ къ раскаянію. Поэтому какъ бы твердо ни казалось упроченнымъ господство честныхъ нравовъ, благодаря взаимодѣйствію нѣсколькихъ добродѣтелей, поддерживаемыхъ въ обществѣ, мы не должны льстить себя надеждой на продолжительность этого нравственнаго порядка, если люди при этомъ будутъ признавать надъ собой только одну земную власть". Когда рѣчь идетъ о религіи, прозаическій, однообразный слогъ Мабли оживляется величественными образами и напоминаетъ религіозную поэзію Ламеннэ. "Господь не нуждается въ нашихъ жертвоприношеніяхъ: онъ совершенъ въ самомъ себѣ; но для насъ они необходимы; мы нуждаемся въ почитаніи, которое ему оказываемъ, именно потому, что онъ насъ сотворилъ для жизни въ обществѣ, что онъ хочетъ быть связью, насъ соединяющей, и залогомъ вѣрности, которую мы обѣщали другъ другу, его судъ намъ необходимъ, и онъ творитъ его надъ нами. Вотъ почему атеизмъ унижаетъ человѣчество, отнимая у вселенной идею верховной магистратуры, безъ которой она не можетъ обойтись; вотъ почему атеизмъ губитъ общество, разрушая всякое довѣріе между гражданами и всякую безопасность, и вотъ почему Богъ его покараетъ" {Lég., 332.}.
Провозгласивъ вѣру въ божество безусловно необходимымъ началомъ нравственности, Мабли усвоилъ себѣ и обратный выводъ, что отрицаніе божества несовмѣстимо съ нравственностью. Слѣдуя въ этомъ вопросѣ за Руссо, Мабли съ крайней послѣдовательностью развиваетъ это мнѣніе и создаетъ догму пуританскаго якобинства. Въ то самое время, когда безвѣріе, распространившееся среди высшихъ классовъ Франціи, получило въ литературныхъ кружкахъ свою философскую окраску и было провозглашено первымъ условіемъ умственнаго прогресса, Мабли объявляетъ рѣшительную войну атеизму во имя своего соціалистическаго идеала и нравственной природы человѣка. Атеизмъ въ его глазахъ "величайшее зло", и гораздо гибельнѣе для человѣчества, чѣмъ война, чѣмъ голодъ и чума {Idem, 342.}. Мабли съ негодованіемъ отвергаетъ ученіе, которымъ "софисты атеизма отравляютъ духъ молодежи", и мѣтко изображаетъ толпу ихъ поклонниковъ. "Едва они открыли, что не все справедливо, какъ они смѣшнымъ образомъ вообразили, что все ложно. Опьяненные надменностью, они сокрушаютъ все, что имъ попадается подъ руку. Въ припадкѣ философіи эти мелкіе герои измѣряютъ славу своихъ мнимыхъ подвиговъ величіемъ истинъ, на которыя посягаютъ. Настолько тупые, чтобы закрывать глаза передъ очевидностью и невозмутимо сомнѣваться во всемъ, они полагаютъ, что все разрушили и убѣждаютъ невѣждъ, что все подвергли критикѣ" {Entr. de Phoc., 53.}.
Для Мабли не подлежитъ сомнѣнію, что атеисты неспособны руководиться нравственными принципами, ибо, спрашиваетъ онъ, неужели же такіе великіе философы могутъ быть настолько нелѣпы, чтобы дѣйствовать безъ мотивовъ и приносить себя въ жертву добродѣтели, придуманной невѣжественнымъ обществомъ? Скажемъ прямо, эта философія необходимо создаетъ лицемѣровъ при обыкновенномъ ходѣ жизни и негодяевъ, если они могутъ надѣяться съ нѣкоторымъ успѣхомъ предаваться своей натурѣ. Если нѣтъ ни одного человѣка, который бы не испытывалъ въ самомъ себѣ постоянной борьбы между разумомъ и страстями; если неразвитыя правительства и нелѣпые законы насъ сильно наталкиваютъ на зло или слабо отъ него оберегаютъ; если сотни подлецовъ, благодаря порокамъ, постоянно возвышаются вокругъ насъ, а добродѣтель часто падаетъ жертвой; если все, что мы видимъ, все, что испытываемъ, насъ убѣждаетъ, что исполненіе нашихъ обязанностей требуетъ мужества, твердости и предусмотрительнаго постоянства, чтобы противостоять искушеніямъ порока,-- то неужели же послѣ всего этого я добродушно повѣрю, что эти философы дадутъ себѣ трудъ противодѣйствовать своимъ страстямъ", что они воздержатся отъ какого-нибудь вѣроломнаго поступка, отъ какой-нибудь лжи или подлости, отъ какой-нибудь клеветы, которая можетъ принести имъ выгоду? Несмотря на легковѣріе, которое ставятъ намъ въ укоръ эти великіе философы, я предупреждаю ихъ, что мы не легко повѣримъ ихъ честности. Какъ бы краснорѣчиво они ни говорили о своей любви къ добродѣтели, мы познаемъ ихъ ясно сквозь маску, которой они стараются прикрыть себя. И если бы даже они приняли отчаянное рѣшеніе совершить съ шумомъ и трескомъ какое-нибудь честное дѣло,-- у насъ достанетъ хитрости подумать, что они только желаютъ набросить покрывало на тысячу неправильныхъ или подлыхъ поступковъ, которые они ежедневно себѣ позволяютъ" {Lég., 328.}.
Мабли отражаетъ довольно искусно возраженія, которыя ему могли быть сдѣланы тогдашними приверженцами атеизма. Борьба противъ суевѣрій составляла одинъ изъ живѣйшихъ интересовъ просвѣтительнаго вѣка и, вмѣстѣ съ тѣмъ, главный источникъ, которымъ питалось отрицательное и атеистическое теченіе въ литературѣ: въ виду этого, однимъ изъ самыхъ популярныхъ аргументовъ среди атеистовъ, а также деистовъ XVIII вѣка, было глумленіе надъ баснями жрецовъ и выставленіе на показъ безнравственной стороны классическихъ миѳовъ; Мабли смѣло поднимаетъ перчатку и утверждаетъ, что самое чудовищное идолопоклонство и самый безсмысленный культъ полезнѣе для общества, чѣмъ атеизмъ. Страницы, которыя онъ посвящаетъ этому вопросу, поверхностны и неудовлетворительны, но имъ руководитъ вѣрное чутье, когда онъ говоритъ, что если бы римляне не извлекали никакой общественной или нравственной пользы изъ почитанія Юпитера, Венеры, Меркурія и другихъ безнравственныхъ (malhonnêtes) божествъ, то Фабрицій, имѣвшій столько здраваго смысла, не предпочелъ бы римскую религію атеизму греческаго ритора Кинеаса. Болѣе вѣски опроверженія другаго, любимаго въ XVIII вѣкѣ, способа отстаивать атеизмъ,-- ссылкой на примѣръ народовъ, которые обходились безъ религіи. Шабли замѣчаетъ, что большая часть подобныхъ разсказовъ о народахъ, которые не имѣли никакого понятія о Богѣ, о душѣ и о загробной жизни, основаны на поверхностномъ наблюденіи путешественниковъ главное же дѣло, по его мнѣнію, въ томъ, что если подобный атеизмъ можетъ существовать среди дикарей, которые еще живутъ звѣринымъ образомъ, то можно ли отсюда дѣлать заключеніе относительно обществъ, правильно устроенныхъ, просвѣщенныхъ и знакомыхъ съ политикой, съ науками и искусствомъ? Видѣлъ ли кто-нибудь общество людей, имѣвшихъ законы и правительства и не знавшихъ религіознаго культа? И если путешественники, злоупотребляя своей привилегіей безконтрольно лгать, распускали такіе разсказы, то философъ не долженъ имъ вѣрить. Нужно, при этомъ, имѣть въ виду, говоритъ Шабли, что дикіе могутъ не знать о существованіи Бога, но они никогда не будутъ отрицать его существованіе. Они никогда не будутъ утверждать, что нѣтъ ни добра, ни нравственнаго зла. Существуетъ двоякій атеизмъ: одинъ невѣдующій о бытіи Бога и о правилахъ нравственности, а другой, проповѣдующій, что ничего подобнаго нѣтъ. Первый предполагаетъ крайнюю неразвитость, второй же можетъ совмѣщаться только съ крайней развращенностью.