Стоя на этой почвѣ, Шабли подвергаетъ анализу пресловутую проблему: можетъ ли существовать такое государство, населеніе котораго состояло бы изъ однихъ атеистовъ? Вопросъ этотъ былъ поставленъ Бейлемъ и съ тѣхъ поръ постоянно поднимался писателями XVIII вѣка, разрѣшавшими его съ самыхъ различныхъ точекъ зрѣнія. Бейль отвѣчалъ на вопросъ утвердительно; самая постановка вопроса и его разрѣшеніе служили Бейлю средствомъ наглядно формулировать свое убѣжденіе, что нравственность независима отъ религіи что дѣйствія человѣка вообще обусловливаются не теоретическими представленіями, а страстями, и, наконецъ, что терпимость должна быть распространяема на людей безъ всякаго различія вѣрованій. Вольтеръ взглянулъ на вопросъ не съ этой чисто теоретической стороны. Его шутливое замѣчаніе, что Бейль отвѣтилъ бы иначе на вопросъ, если бы ему пришлось имѣть дѣло съ какими-нибудь пятью стами мужиковъ, должно быть истолковано въ томъ смыслѣ, что на извѣстной ступени развитія нравственность обусловливается религіей и не можетъ существовать независимо отъ нея.
Энциклопедисты были вообще гораздо радикальнѣе Вольтера. Они предназначали свои воззрѣнія на религію и мораль не для однихъ только маркизовъ и графинь, но и для ихъ слугъ,-- "для горничныхъ и цирульниковъ". Однакоже, относительно вопроса, можетъ ли цѣлый народъ состоять изъ атеистовъ, мы встрѣчаемъ въ Систем& #1123; природы довольно непослѣдовательныя разсужденія. Авторы сочиненія утверждаютъ, что "общество атеистовъ, управляемыхъ хорошими законами, получившихъ хорошее воспитаніе, привлекаемыхъ къ добродѣтелямъ наградами и удерживаемыхъ отъ преступленій соразмѣрными карами,-- было бы несравненно честнѣе и добродѣтельнѣе всѣхъ религіозныхъ обществъ, гдѣ все содѣйствуетъ тому, чтобы затуманить умъ и развратить сердце" {Système de la Nature. T. VI, p. 172 и сдѣд.}. Тѣмъ не менѣе, на вопросъ: "есть ли какое-нибудь основаніе надѣяться на то, чтобы можно было заставить когда-нибудь цѣлый народъ забыть свои религіозныя убѣжденія?" -- авторы отвѣчаютъ, "что это дѣло совершенно невозможное и что это не есть та цѣль, которую слѣдуетъ имѣть въ виду". Это объясняется тѣмъ, что "полный атеизмъ предполагаетъ размышленіе, познанія, длинный рядъ опытовъ, привычку изучать природу, знакомство съ дѣйствительными причинами явленій и т. я". Отсюда авторы дѣлаютъ выводъ, что "атеизмъ вовсе не для черни (vulgaire) и даже не для большинства людей". Несмотря, однако, на это, авторы затѣмъ опять-таки утверждаютъ, что "не слѣдуетъ бояться распространять какіе бы то ни было идеи среди людей, что никакое сочиненіе не можетъ быть опасно, особенно если оно заключаетъ въ себѣ правду:, что не опасны даже сочиненія, заключающія въ себѣ принципы, очевидно, противные опыту и здравому смыслу; ибо какія же вредныя послѣдствія могло бы, напримѣръ, имѣть сочиненіе, въ которомъ было бы сказано, что солнце не лучезарно, что отцеубійство законно, что воровство дозволено, что прелюбодѣяніе не есть преступленіе?"
Очевидно, утверждая, что научный атеизмъ не можетъ быть достояніемъ массы и, въ то же время, что пропаганда атеизма не можетъ приносить нравственнаго вреда, Гольбахъ и его друзья только обходили затрудненія проблемы, не разрѣшая ихъ. Атеизмъ можетъ быть такой же слѣпой вѣрой въ догму и мертвыя формулы, какъ и всякое другое ученіе, и вопросъ о томъ, какія нравственныя послѣдствія повлечетъ за собой господство такого атеизма въ массѣ, "неимѣющей ни времени, ни склонности думать", оставался открытымъ. Этотъ слабый пунктъ въ ученіи матеріалистовъ и сдѣлался исходной точкой для нападеній Мабли, который старался доказать, что атеизмъ, возведенный въ систему, въ государственную религію, несовмѣстимъ съ нравственностью. Согласно съ общимъ утилитарнымъ направленіемъ французскихъ моралистовъ XVIII вѣка, вопросъ объ отношеніяхъ атеизма къ морали и у Мабли не былъ выведенъ изъ сферы практическихъ соображеній, но среди нихъ слабо просвѣчиваетъ у него болѣе высокая идея о томъ, что религіозныя представленія не только нужны, какъ подспорье нравственности, но коренятся въ самой природѣ человѣка.
Мабли входитъ въ обстоятельное обсужденіе вопроса о состояніи нравственности въ государствѣ атеистовъ и старается довести до абсурда идею оффиціальнаго, установленнаго государственною властью, атеизма. Онъ дѣлаетъ это съ помощью сатиры, но въ его сатирѣ, при всей ея тенденціозности, много правды и не въ тѣхъ только ея чертахъ, которыя имѣютъ историческій интересъ и изображаютъ современныхъ аббату Мабли философовъ.
Мабли исходитъ изъ предположенія, что нѣкій государь отводитъ философамъ-атеистамъ одну изъ своихъ областей и даетъ имъ грамоту на владѣніе ею- вся Европа полна похвалъ этому государю, ибо наши философы удивительно склонны къ лести и тотчасъ же рѣшаютъ, что этотъ государь величайшій геній міра. Затѣмъ атеисты вступаютъ во владѣніе своей областью. Сначала туда отправляются великіе философы, одни изъ нихъ шутники, другіе серьезные люди, которые все видѣли, все провѣрили, все обобщили, отъ знанія которыхъ ничего не ускользнуло- они влекутъ за собой сотни мелкихъ умниковъ (beaux esprits), которые поспѣшили сказать какую-нибудь нечестивую пошлость для того, чтобы надѣлать шуму и выступить изъ неизвѣстности; вслѣдъ за ними является толпа женщинъ легкаго поведенія (galantes), углубившихся въ философію, сообразно съ числомъ своихъ любовниковъ {Нечего удивляться, что аббатъ Мабли не пренебрегъ этимъ любимымъ аргументомъ противъ женщинъ, которымъ такъ много злоупотребляли,-- если имѣть въ виду, какъ охотно и часто сами женщины къ нему прибѣгали; если, напр., вспомнить, съ какимъ цинизмомъ выражалась знаменитая г-жа Дюдефанъ о маркизѣ ДюІНателе, переводчицѣ Ньютона, извѣстной своими отношеніями къ Вольтеру, но имѣвшей, во всякомъ случаѣ, то великое преимущество передъ подругой Вальноля, что никогда не принимала участія въ клеветѣ и сплетняхъ.}. Тутъ и молодые распутники, которымъ хотѣлось бы научиться ничему не вѣрить для того, чтобы ничего не бояться. Такимъ образомъ, зарождающаяся республика снабжена и сановниками, и тѣмъ, что въ другихъ мѣстахъ называется народомъ или чернью.
Новые граждане приступаютъ къ устройству государства и хотя эти мудрецы, въ сущности, другъ друга ненавидятъ и презираютъ, они устанавливаютъ у себя нѣкоторую субординацію. Одной изъ первыхъ заботъ новаго правительства -- воспитаніе молодаго поколѣнія. Эти философы такъ убѣждены, что вся суть философіи и политики заключается въ презрѣніи къ суевѣрію и что всякая религія ничто иное, какъ пустой и варварскій предразсудокъ, омрачающій нашъ разумъ, что, конечно, не преминутъ составить катехизисъ для просвѣщенія своихъ дѣтей и предостереженія ихъ отъ естественныхъ для нихъ заблужденій. Поэтому на одномъ изъ первыхъ народныхъ собраній новой колоніи консулъ или народный трибунъ заявитъ: "Просвѣщая свой вѣкъ, мы подготовимъ счастіе будущихъ поколѣній; для этого великаго дѣла намъ необходимо обезпечитъ себѣ потомство, которое было бы насъ достойно и даже превзошло бы насъ, если это возможно. Народы суевѣрные, прежде всего, устанавливаютъ законъ своей религіи. По ихъ примѣру, и для торжества истины сдѣлаемъ то же, что они сдѣлали для своихъ предразсудковъ. Настало время, когда философія можетъ свободно проявиться, всѣ завѣсы покрывающія природу, могутъ сразу спасть. Къ чему теперь эти пагубныя предосторожности, которыя заставляли насъ скрывать наше ученіе, пока мы жили среди слѣпой толпы, нетерпимой и неспособной возвыситься до насъ? У насъ теперь не должно быть никакихъ тайнъ; расточимъ все наше богатство, докажемъ, что мы нѣжные отцы и избавимъ нашихъ дѣтей отъ труда, который намъ доставило отысканіе истины; оставимъ имъ наслѣдство, которое имъ ничего не стоило. Нельзя слишкомъ рано пріучать молодые умы къ нашимъ принципамъ, нужно научить нашихъ дѣтей научнымъ выводамъ, прежде чѣмъ они въ состояніи постигнуть ихъ. Посредствомъ такого мудраго воспитанія самые невѣжественные люди безъ труда поймутъ самыя глубокомысленныя и самыя возвышенныя сочиненія".
Выслушавъ такую прекрасную рѣчь, народное собраніе, безъ сомнѣнія, издастъ законъ, который вмѣнитъ отцамъ въ обязанность учить дѣтей, что Бога нѣтъ и что невѣжды привыкли на- зывать этимъ страшнымъ именемъ извѣстную гармонію, извѣстное движеніе, извѣстныя отношенія, въ силу которыхъ всѣ части вселенной взаимно поддерживаютъ и разрушаютъ другъ друга, чтобъ затѣмъ снова воспроизвести себя и т. д. Послѣ этого перваго урока всякому отцу будетъ приказано прибавить, что міръ вѣченъ и самъ собою держится, ибо сотвореніе его невозможно. Если же кто предпочтетъ теорію, что тому порядку, который мы усматриваемъ во вселенной, предшествовалъ хаосъ, то можно будетъ и такъ сказать, что міръ дѣло случая и плодъ произвольныхъ комбинацій стихій.
"Разъяснивши,-- продолжаетъ Шабли,-- такимъ нагляднымъ и удовлетворительнымъ способомъ, въ чемъ заключается міровая душа, философы приступятъ къ объясненію нашей собственной. Ребенка спросятъ: отличается ли наша мысль отъ матеріи, составляющей наше тѣло? И законъ прикажетъ пріучить ребенка, прежде чѣмъ онъ дастъ отвѣтъ, громко расхохотаться, или же, какъ бы невольно, презрительно улыбнуться. Затѣмъ ребенокъ скажетъ, что понятіе о душѣ принадлежитъ къ пріятнымъ бреднямъ, которыя должны быть изгнаны въ область сильфидъ и гномовъ- что мысль есть свойство матеріи, когда она такъ организована, чтобы образовать изъ себя человѣка, обезьяну, собаку и т. п. Если вы спросите такого маленькаго атеиста, 8 или 10 лѣтъ, что такое смерть,-- онъ будетъ достаточно образованъ, чтобы вамъ отвѣтить: что это прекращеніе движеній, необходимыхъ для поддержанія той организаціи, которая мыслитъ, ѣстъ, пьетъ, видитъ и т. д. Если онъ получилъ особенно тщательное воспитаніе, то не пропуститъ случая похвастаться счастливой судьбой, которая дала ему возможность всосать философію съ молокомъ матери и освободиться навсегда отъ паническаго страха, удручающаго людей, ослѣпленныхъ предразсудками и не дерзающихъ наслаждаться благами жизни безъ страха и угрызеній совѣсти, вслѣдствіе чего они дѣлаютъ себя несчастными въ ожиданіи химерическаго счастія".
Затѣмъ начинается нравственное воспитаніе ребенка. Главное дѣло внушить ему, что человѣкъ не свободенъ въ своихъ поступкахъ- нужно говорить и повторять ребенку, что тѣ естественные законы, о которыхъ глупцы и педанты такъ много толкуютъ для того, чтобы утвердить на нихъ права разума, ничто иное, какъ любовь къ самому себѣ, благодаря которой всякій считаетъ и долженъ считать себя центромъ и цѣлью всего окружающаго міра. Чтобы испытать силы ребенка, ему предлагаются на разрѣшеніе различныя маленькія проблемы. Напримѣръ, его спрашиваютъ, относится ли онъ одинаково къ лицу, которое подарило ему игрушку и къ своему завистливому товарищу, который сломалъ или утащилъ ее? Если ребенокъ будетъ колебаться насчетъ отвѣта и если чувство благодарности или негодованія заставитъ его забыть великій принципъ, что всѣ поступки равны по достоинству, тогда необходимо пристыдить его за его сомнѣнія. Послѣ какихъ-нибудь двадцати подобныхъ вопросовъ, молодой умъ окрѣпнетъ, привыкнетъ къ той снисходительной человѣчности, которая все оправдываетъ, и пріобрѣтетъ то благородство мысли, которое ничему не удивляется.
Оставивъ сатиру, Мабли обстоятельно доказываетъ, что атеистическое общество будетъ жертвой безнравственности и преступленій. На возраженіе, что между атеистами бываютъ и очень нравственные люди, Мабли отвѣчаетъ, что по атеистамъ, разсѣяннымъ по всей Европѣ, нельзя дѣлать заключенія относительно цѣлой атеистической общины. Если они не самые дурные изъ людей, если они иногда отступаютъ отъ принциповъ своей философіи, если невольное влеченіе къ честности предупреждаетъ ихъ разсужденіе въ ту минуту, когда приходится дѣйствовать, то они обязаны этимъ человѣческому воспитанію, которое они получили. Когда они начали философствовать, нравственные принципы уже были настолько глубоко начертаны въ ихъ сердцѣ, что ихъ было ]не легко стереть: у нихъ уже составились привычки и ихъ характеръ до нѣкоторой степени сложился; наконецъ, они окружены средой, которая заставляетъ ихъ, въ ихъ собственномъ интересѣ, отказываться отъ практическихъ послѣдствій своей философіи.